Мира и Матвей

      Мира кинула дорожную сумку на пол и оглядела номер, в котором им предстояло жить следующие две недели: обитые светлым деревом стены, широкая двуспальная кровать с тумбочками по бокам, шкаф, журнальный столик и пара кресел. Одна дверь вела в ванную, другая — на открытый балкон-террасу. Здесь было уютно и свежо. Пожалуй, она в восторге.       Матвей ещё обсуждал что-то с хозяйкой в коридоре, а Мире уже не терпелось исследовать каждый уголок их временного жилища. Подумать только, наконец-то они одни! Без запретов, ограничений и этих постоянных оглядок по сторонам. Полная свобода.       Она услышала, как закрылась дверь, и Матвей подошёл ближе.       — Ну как тебе? Нравится здесь?       — Очень, — повернулась к нему Мира, обнимая за шею. Его ладони легли ей на талию. — Настолько, что думаю, можно отсюда и не выходить никуда.       — А как же Карпаты? — с лукавой усмешкой спросил он.       — А это обязательно? По-моему, и здесь неплохо.       — По-моему, ты первая не высидишь на одном месте дольше одного дня. К тому же, — Матвей отвёл взгляд в сторону окна с колышущейся занавеской, за которым виднелись горы, — я бы хотел запомнить их такими.       Он снова посмотрел на неё, и Мире почудилось, что она отчётливо, как наяву, услышала невысказанное: «С тобой». Не зная, как выразить охватившее её чувство радости, она поцеловала его. Матвей крепче прижал её к себе, и поцелуй обещал затянуться, как тишину вдруг нарушил рингтон входящего звонка.       Матвей с досадой выдохнул, прижавшись лбом ко лбу Миры, и достал из кармана мобильный. Бросив взгляд на экран, он отступил от неё на шаг, окончательно отстраняясь.       — Да, мам, привет, — сказал он будничным тоном, отворачиваясь к окну. — Да, только приехали, даже вещи ещё не успели разобрать… Нет, не переживай, здесь предлагают завтраки, я уже договорился… — Молчание. На том конце ему что-то бодро и увлечённо говорили. — Ну конечно, не успели мы доехать, как нам предложили штук пять экскурсий на выбор… Да-да, а для чего ещё она фотоаппарат взяла?..       Что же, наверное, ей стоит принять душ перед завтраком, всё равно момент упущен, а мама не успокоится, пока не выпытает все подробности. Перед тем, как уйти в ванную, она задержалась взглядом на Матвее, который уже натянул на себя маску примерного сына. Он терпеливо отвечал на вопросы, рассказывая о деталях поездки, и ничто в его голосе не выдавало неловкости или стеснения. Мира опустила глаза на его левую руку: сам того не замечая, ногтем указательного пальца он терзал фалангу большого. Наверняка, там остались следы.       — С Мирой?.. — донеслось до неё. — Да, сейчас. — Матвей повернулся к ней, и она, сообразив, что мама попросила передать трубку, выразительно замотала головой, жестом указав в сторону ванной. — Мам, давай позже, она вышла. Да, хорошо.       Он только вопросительно вскинул брови, а Мира развела руками и скрылась за дверью.       Не сейчас, мам.

***

      Пять дней между их возвращением от бабушки и поездкой в Карпаты выдались настоящей пыткой. Они всеми силами старались не показываться родителям на глаза вдвоём. Причиной тому было отчасти параноидальное, отчасти иррациональное чувство, что стоит кому увидеть их вместе, — сразу станет ясно, что между ними произошло. Большую часть времени Матвей пропадал на работе, Мира тоже старалась находиться вне дома, чаще гуляла с Мариной, но и с ней не могла расслабиться.       Конечно, совсем уж избегать друг друга в присутствии родителей они не могли — на ужины приходилось собираться всей семьёй, и тогда они с Матвеем изо всех сил старались вести себя как обычно. Получалось ли? Здесь Мира ответить себе не могла. Наверное, если не знать, где искать, то ничего подозрительного в их поведении не увидишь. По крайней мере, в это хотелось верить.       В первый же из таких вечеров Матвей обратился к папе с просьбой взять отпуск, чтобы поехать в Карпаты. Тот без проблем согласился, заодно снабдив их советами, куда обязательно надо пойти и что посмотреть. Но не успела Мира с облегчением выдохнуть и обрадоваться, как в разговор встряла мама.       — С друзьями едете? — повернулась к ним она, оторвавшись от мытья посуды.       — Нет. — Матвей в первую секунду растерялся, явно не ожидая такого вопроса, но почти сразу же взял себя в руки и спокойно добавил: — Все уже разъехались по домам. Мы вообще спонтанно решили. Думаем, пока лето надо съездить. Потом у Миры начнётся учёба, будет не до того.       Мира не могла не восхититься его способностью, если не к прямому вранью, то к умелому притворству. Почему-то раньше думалось, что Матвею первому будет сложно держать перед родителями лицо, но, похоже, это ей нужно у него поучиться.       — Ну тогда езжайте, отдохните.       Что-то неестественное было в улыбке, которой мама сопроводила свои слова. Так ей случалось улыбаться при разговоре с особо въедливым клиентом, перед которым нужно было сохранять доброжелательность, в то время как внутри всё, наверняка, кипело от гнева. Мира замерла, в недоумении глядя на неё. На что ей злиться? Что такого в том, что они с Матвеем куда-то поедут? В следующий миг она поймала на себе прямой мамин взгляд и, не выдержав, отвела глаза в сторону. Чтобы скрыть замешательство, Мира схватилась за заварник и долила себе в чашку чая.       Чёрт, что это было? Ей показалось или?..       Дальше следовала череда стандартных расспросов: когда, куда, где остановитесь, сколько это будет стоить и сколько денег им нужно в дорогу.       На последние Матвей ответил:       — Недорого, и денег не нужно, у меня на всё есть.       — У тебя, может, и есть, а что насчёт Миры?       — У меня тоже есть.       — Ну да, конечно, — скептически возразила мама. — Знаю я твоё «есть». Если что и появится, то долго не задержится. А даже если что-то и есть, то вряд ли этого хватит на половину стоимости поездки. Так что попроси у папы, он даст, сколько нужно.       Она была права. Мира не знала, хватило бы ей суммы, оставшейся от стипендии и случайных подработок, чтобы покрыть свою часть расходов. Матвей рядом медленно выдохнул, но ничего не сказал. И дальше настаивать на том, чтобы оплатить всё самому, было бы по меньшей мере странно, — он явно понимал это. Она не девушка ему, а сестра, и сейчас — особенно сейчас — им никак нельзя вызывать подозрений.       Позже, прежде чем разойтись по своим комнатам, Матвей задержал её в коридоре.       — Папины деньги не нужны. Я за всё плачу сам, — тихо, но твёрдо сказал он.       — Но…       — Можешь оставить их себе, но в поездке не трать.       — Ладно.       — Спокойной ночи. — Он сжал её ладонь, мимолётно погладив большим пальцем запястье, и скрылся за дверью своей комнаты.       За день до отъезда, когда они возвращались после смены в пекарне, Матвей предложил не садиться на трамвай, а пройтись пешком, на что Мира с охотой согласилась. По пути домой говорила в основном она: выспрашивала детали поездки, делилась мыслями и ожиданиями, рассуждала о том, что обязательно стоит ещё взять. Матвей же по большей части слушал, кивал и, если отвечал, то рассеянно и односложно, словно мысли его гуляли где-то в другом месте. Мира хорошо знала это его состояние и ждала только, когда он сам решится поделиться тем, что у него на уме.       Когда они свернули на менее людную улицу, подальше от громыхающего машинами проспекта и толп прохожих, он, воспользовавшись паузой в беседе, сказал:       — Мира, я хотел с тобой поговорить.       От серьёзности его голоса внутри что-то напряглось и тревожно задрожало. Стараясь не подать вида, Мира улыбнулась и беспечно спросила:       — Боже, ну кто вообще начинает с таких слов? — В следующий миг её посетила нехорошая догадка, и улыбка слетела с лица: — Чёрт, только не говори, что наша поездка по каким-то причинам отменяется.       — Что? Нет, конечно, — мотнув головой, поспешил заверить её Матвей. — Я о другом. Помнишь тот наш разговор у бабушки…       — Конечно, помню. Особенно то, как он закончился, — обогнала его на шаг Мира и, оказавшись к нему лицом, вынудила остановиться. Поправила воротник его рубашки, с хитрым прищуром заглядывая в глаза. — Разве о таком забудешь?       Она ожидала, что он либо смутится, либо подхватит её игривый настрой, но Матвей только отвёл на секунду взгляд и всё с той же непоколебимой серьёзностью продолжил:       — Мы так и не обсудили то… что ты тогда сказала.       Мира вздохнула и снова двинулась вперёд вровень с ним. Не стоило ожидать, что он отпустит ситуацию так же легко, как и она. Ему только дай повод себя в чём-либо обвинить. Впрочем, это совсем не удивительно после всего, что она ему там наговорила. Но, может, оно и к лучшему? Решить всё сейчас, и больше к этому не возвращаться.       — Я много думал обо всём, и мне не даёт это покоя… Я бы хотел обсудить всё до того, как мы… — слова, очевидно, давались ему с трудом, но он продолжал: — В общем, я признаю, что был не прав. Поверь мне, я не хотел играть твоими чувствами или манипулировать. Но ты права, то, как я себя тогда вёл, это было нечестно. Нельзя было держать тебя в неведении, тем более так долго. Я должен был задуматься о том, каково тебе, но… — он запнулся на миг, а затем признался как на духу, — но я этого не сделал, потому что проще было не замечать.       Мира шла, опустив взгляд на щербатый тротуар под ногами и не перебивая. Пусть выскажется, если ему это так важно.       — Если бы я хоть ненадолго задумался, что тебе может быть плохо от этой неопределённости, то мне пришлось бы либо прекратить всё сразу же, либо признаться тебе наконец, а на это я всё никак не мог решиться. Я не был до конца уверен и боялся ошибиться. Понимаешь, пока я тебе не признался, всё оставалось относительно безопасно, и я мог бы откатить всё назад, ничего не испортив.       — Я боялась, что ты это сделаешь, — негромко сказала Мира, наблюдая, как ветер волочит по земле пару упавших листочков. — Боялась, что в какой-то момент тебе покажется, что мы снова стали слишком близки, и надо отступить назад. Я не знала, что буду делать, если это случится.       — Прости, — с сожалением сказал он.       Мира шла, ещё ниже опустив голову, надеясь успеть проморгаться до того, как он заметит некстати набежавшие слёзы. Вытереть их рукой — слишком заметный жест.       — Я говорю это не к тому, чтобы оправдаться. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я понимаю всё и мне жаль, что так вышло.       Мира набрала воздуха в лёгкие и остановилась. Пора бы прекращать этот сеанс самобичевания.       — Это всё? — спросила она.       Матвей растерянно кивнул.       — Слушай, я тоже думала о том, что я тогда тебе наговорила. И, честно, я тогда перегнула палку. Я прекрасно понимаю, что не в нашем случае поступать идеально, и не мне уж точно строить из себя оскорблённую невинность. На твоём месте я, скорее всего, вела бы себя так же. Хотя почему вела бы? Я и поступала так раньше. Так с чего мне требовать от тебя чего-то сверхправильного? Тогда я злилась, да и вообще чувствовала себя странно, но сейчас уже всё хорошо. Поэтому давай просто оставим это в прошлом.       — Ты не обязана меня прощать просто потому, что мы сейчас вместе, — нахмурился Матвей.       — Но я правда не хочу обижаться. И уж точно не хочу, чтобы ты зацикливался на этом. Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной и… — горло сдавило и договорить не вышло, но Мира не отвела взгляда, надеясь, что он и так поймёт всё, чего она не сказала и что сказать бы хотела. Ей показалось, что на её последней фразе Матвей задержал дыхание. Желая наконец поставить точку в этом ставшем вдруг таким сложным разговоре, Мира улыбнулась и весело продолжила: — Давай просто договоримся на будущее, что ты больше не будешь ждать несколько месяцев, чтобы признаться мне? Я хочу заверить тебя, что в любом случае и при любых обстоятельствах я скажу тебе «да».       Её признание не обрадовало его. Он смотрел и потрясённо, и встревоженно, и вглядывался в неё так, будто пытался определить, насколько она серьёзна. Какое-то неуловимое чувство пронеслось по его лицу, как если бы она задела в нём что-то глубоко спрятанное и уязвимое, причинив боль. А затем без предупреждения Матвей прижал её к себе.       Мира выдохнула от неожиданности. За прошедшие дни они едва позволяли себе взяться за руки, а теперь он обнимал её, одну руку держа на спине, другую на затылке, а её сердце сходило с ума от такой близости.       — Не надо давать таких обещаний, — сдавленно сказал он, ещё крепче стискивая её в объятиях.       — Ну я же себя знаю, потому и говорю так, — пробормотала ему в плечо Мира. Безумие какое-то. Если он не отпустит её прямо сейчас, с крышей можно попрощаться. Со стороны они, должно быть, уже и так мало чем напоминают брата и сестру, а она в шаге от того, чтобы окончательно развеять сомнения. Ну почему она не может поцеловать его прямо сейчас?       Не особенно надеясь на что-то, она зашептала:       — Пошли куда-нибудь, где нет никого. Под арку или в переулок.       Она ожидала, что Матвей откажется. Возразит, что скоро им домой к родителям возвращаться, но он сказал только короткое: «Пошли», и, взяв её за руку, потянул за собой.

***

      Вид с моста казался точно отпечатанным на подарочной открытке: село, раскинувшееся на зелёных холмах, и возвышающиеся за ним синеватые вершины гор. Снизу доносился шелест реки. Мира сделала несколько панорамных снимков и повернулась к Матвею. Он стоял в нескольких метрах и смотрел то ли вдаль, то ли вниз на реку. Ветер слегка трепал его волосы и рукава футболки. Не удержавшись, она направила на него объектив и нажала на кнопку. Щёлкнул затвор.       — Теперь посмотри на меня, — скомандовала она.       Матвей повернулся и встретился с ней глазами. Даже сквозь стекло камеры было заметно, как он напряжён.       — Может, хотя бы улыбнёшься для фото?       — Не могу поверить, что я согласился сюда забраться.       — Ты же сам хотел посмотреть на виадуки. «Памятник архитектуры», «построен во времена Австро-Венгерской империи», — потешаясь, напомнила она.       — Не думал, что ты захочешь по нему пройтись.       — Так он для этого и создан, разве нет?       — Здесь нет перил. И высота двадцать метров.       — Разве ты боишься высоты? — Мира подошла ближе, оставив фотоаппарат болтаться на шее.       — Я боюсь за тебя на высоте.       — Мост широкий — случайно не свалишься, а прыгать вниз я вообще-то не собиралась.       — Я это понимаю, — натянуто улыбнулся Матвей, — но у меня всё перед глазами картина, как ты упала тогда в том недострое.       Мира рассмеялась:       — Это было десять лет назад. И сейчас у меня хватает мозгов смотреть, куда иду.       Вместо ответа Матвей шагнул ей за спину и, сомкнув в замок руки под солнечным сплетением, притянул её к своей груди.       — Так надёжнее.       — Как тебе угодно, милый, — усмехнулась Мира.       Она расслабленно откинулась ему на плечо. Если в этот миг ей и не хватало чего-то, так это его объятий.       — Пойдём отсюда, — раздался у виска его голос. — Мы же ещё собирались зайти на рынок в Ворохту.       — Да подожди, успеем. Глянь, какой вид. — Мира кивнула на рассыпанные по холмам домики, с этого расстояния кажущиеся игрушечными, и на ломающие линию горизонта горы. — Тебе нравится?       — Знаешь, какой вид меня устроит больше всего? Тебя, стоящей на земле. И кстати, — добавил он вкрадчиво, — снизу кадры получатся лучше: каменный мост, арочные пролёты над рекой. Я сколько угодно сделаю твоих фото, даже сам могу попозировать. Сделаю всё, как ты захочешь.       Не торопясь соглашаться, Мира развернулась в его руках и, обняв за шею, сказала:       — Но ты и так сделаешь всё, что я захочу, разве нет?       Матвей скептически вскинул брови и усмехнулся. В чуть сощуренных глазах читался вызов.       — Я знаю, как отвлечь тебя от неприятных ощущений. — Мира потянулась к нему за поцелуем, но он ловко уклонился. На её вопросительный взгляд он с невинным видом пожал плечами:       — Спустимся вниз.       — А ты коварный манипулятор.       Уголок его рта дёрнулся.       — Именно так.       Матвей взял её за руку, переплетя их пальцы, и направился прочь с моста.              Гуляли так они часто наобум, не строя планов и не составляя списков мест, которые обязательно нужно посетить. Это был совершенно новый для неё тип отдыха, и в нём Мира нашла неожиданную прелесть. Оказалось, что если не гнаться за возможностью увидеть как можно больше достопримечательностей, не пытаться втиснуть в короткий срок как можно больше впечатлений, то время начинает играть по другим правилам. Дни не сгорают, как спички, не выстраиваются в обратном порядке до даты отъезда, а неспешно идут себе, как будто впереди их ещё целая бесконечность.       Другим открытием стало то, что теперь можно было свободно обсуждать темы, которые раньше считались абсолютным табу. В один из вечеров, плавно перетекающих в ночь, Мире пришёл в голову давно интересовавший её вопрос, который она тут и задала:       — Матвей, скажи, а как ты влюбился в меня?       — Что? Зачем тебе?.. — с лёгким беспокойством спросил Матвей, словно она просила признаться в проступке, которого он стыдился.       Они лежали на широкой кровати. В окно заглядывала полная луна. Где-то снаружи раздавался крик голосистой птицы, но в целом ночь и тишина плотным куполом опустились на посёлок. Тело сковывала приятная усталость, даже шевелиться было лень, зато мозг работал активно, не собираясь отключаться.       — Просто интересно, как оно у тебя было. — Мира теснее прижалась к его боку, устроив голову на плече. — Я вот начала что-то такое ощущать лет с пятнадцати, если не раньше, только я тогда не понимала, что это. Зато когда увидела тебя с Алёной, всё стало ясно. Я вдруг осознала, что хочу оказаться на её месте.       — Прости, я не знал, — виновато ответил Матвей. — Честно говоря, я тогда вообще не понимал, что с тобой происходит.       — Откуда тебе было знать? К тому же ты был занят своими первыми отношениями и своей первой любовью.       Мира хотела бы произнести последнее ровно, но в голос всё равно прокрались нотки обиженного сарказма.       — Любовью?       — А ты разве не был влюблён?       — Не знаю. Может, тогда так и думал, но… после тебя я не могу это сравнивать. Как будто совсем несопоставимые вещи. Даже странно сейчас вспоминать о том времени. — Мира услышала, как он усмехнулся. — Будто бы из другой жизни. Я себя тогда чувствовал таким… нормальным, — нашёл он подходящее слово.       — Скучаешь по тому времени? — осторожно спросила она. Его признание укололо — неглубоко, но болезненно, как заноза под ноготь. И даже вспыхнувшая было радость от того, что свою любовь к ней он назвал ни с чем не сравнимой, не смогла прогнать неприятного чувства.       — Если ты о том, хотел бы я вернуть его, то нет, — не раздумывая, сказал Матвей. — Я бы не смог уже отказаться от того, что у меня есть.       — Тогда расскажи, как ты понял, что влюбился, — вернулась к своей просьбе Мира. В ней снова проснулось игривое любопытство. — Серьёзно, что в этом такого? Я примерно могу себе представить когда, но всё равно интересно узнать твою точку зрения.       — Да, боже, не знаю я точно, — сдался наконец он. — Я пытался понять, но если не брать в расчёт критическую точку осознания, то я до сих пор не могу сказать, когда всё началось. Помнишь, как у тебя появился первый парень?       — Лёша? Конечно, я его помню.       — Да, он, — недовольно буркнул Матвей. — Терпеть его не мог, если честно. Сейчас понимаю, что ревновал, но спихивал тогда всё на простое беспокойство. Ещё меня очень бесило, что кто-то пытается занять моё место.       Мира недоверчиво хмыкнула:       — Занять твоё место? Это невозможно.       — А я вот очень боялся потерять свою, так сказать, исключительность для тебя. Как оказалось, это было для меня крайне важно. И я даже думать не хотел о том, что он может с тобой делать. Но тогда эти чувства были мне понятны. В конце концов тебе только шестнадцать исполнилось, какому старшему брату такое понравится. А потом случился мой выпускной.       Матвей вздохнул так тяжело, словно на этом и намеревался поставить точку. Конечно, сделать это Мира ему не дала.       — О, помню, — хихикнула она. — Я тогда такая глупая была. И наивная. Утром не сразу сообразила, что случилось и почему у тебя такое настроение. Потом уже дошло.       Матвей прикрыл ладонью глаза.       — Мне вот совсем не до смеха было, — сказал он таким тоном, что Мира тут же ему поверила. — Конечно, я довольно быстро успокоил себя, что это простая физиология. И выбросил бы это из головы, если бы на этом всё и закончилось. Но я сам не заметил, как стал чаще думать о тебе, смотреть на тебя. А потом уже понял, что влип.       — Когда же ты это понял?       — Помнишь то лето у бабушки, перед моим поступлением? Мы как-то поехали на пикник, и ты там предложила закрыть глаза и лечь головой тебе на колени, а сама водила пальцем по лицу. Вот тогда я окончательно понял, что со мной происходит что-то абсолютно неправильное. Мне это было настолько приятно, и я не хотел, чтобы ты прекращала. Нельзя так реагировать на прикосновения сестры.       Он замолчал, а Мира с тревогой вгляделась в его профиль. Неужели даже сейчас, спустя столько времени и после того, как у них всё сложилось, он не может вспоминать об этом без чувства вины и стыда?       — Я реагировала на тебя точно так же, милый. — Она перекинула руку ему через грудь и снова прижалась щекой к плечу. — Так что, тогда ты всё и понял?       — Я пытался, конечно, всё отрицать, но после того случая всё покатилось, как снежный ком, — говорил он, всё так же глядя в потолок, избегая смотреть на Миру, но при этом накрыв её ладонь своей. — Я думал о тебе постоянно. И если сны я ещё как-то мог себе объяснить и оправдать, то мысли наяву — уже нет.       — Ты меня хотел?       Ей показалось, он напряжённо замер, прежде чем ответить:       — Да. Но тогда это даже не было самым страшным. Точнее, это пугало меня, но и близко не так, как все те сложные чувства, которые я начинал к тебе испытывать. Вот с ними я совсем не знал, что делать. Я хотел, чтобы ты была со мной, чтобы ты была только моей, — сказал он так мрачно, как будто сознался только что в тяжком преступлении. — Конечно, я понимал, что это всё ненормально, и надеялся только, что ты никогда ни о чём не узнаешь. Я боялся даже представить, что будет, если ты обо всём догадаешься.       — Конечно же, я обо всём догадалась.       Матвей издал едва слышный смешок:       — Да, наивно было думать, что это можно скрыть.       — Я просто знала, куда смотреть. Я же сама через всё это проходила. — Мира помолчала и, решив помочь ему, добавила: — Я знаю, о чём ты думаешь сейчас. О том вечере в клубе.       — Ага. Тогда я и понял, что весь мой контроль трещит по швам, что ещё чуть-чуть…       — Я, между прочим, для тебя тогда наряжалась. Ты же оценил?       — Я на тебя смотреть тогда лишний раз боялся, о чём ты. Мир, ты, наверное, не представляешь себе даже, как всё это было… мучительно.       Он снова ушёл в себя, а у Миры тем временем назрел вопрос, который долгое время не давал ей покоя:       — Матвей, скажи, а ты тогда совсем не догадывался, что твои чувства взаимны? Если вспомнить, как я вела себя…       — Знаешь, изредка мелькало что-то подобное в мыслях. Особенно тогда, во время танца. Ты тогда смотрела на меня так, что… Но дело в том, что я уже тогда считал себя поехавшим, и мне легче простого было убедить себя, что это всё плод моего воспалённого воображения, — с мрачной иронией закончил он.       — И тогда ты решил начать меня игнорировать.       В этот раз Матвей молчал дольше обычного. Он рассеянно гладил её запястье, размышляя о чём-то.       — Прости, я знаю, что нельзя было так поступать с тобой. Но тогда мне это казалось единственным выходом.       — Да ладно, я всё понимаю, я слишком давила на тебя. Всё хотела как-то подтолкнуть к признанию или первому шагу. Потом поняла, что это бесполезно и нужно признаваться самой. Скажи, а ты… злился на меня в тот день, дома у бабушки?       — На тебя? — удивлённо переспросил Матвей. — Злился я только на себя, точнее — винил себя.       — За что?       — Мне казалось, это я виноват в том, что у тебя возникли эти чувства ко мне. Что сделал что-то, как-то спровоцировал…       — Спровоцировать ты мог только своим существованием. — Мира дразняще прошлась пальцами по его плечу. — Тем, что такой замечательный…       — Ну всё, хватит, — смущённо рассмеялся он и привлёк её к себе для поцелуя, не давая продолжить.       — Я серьёзно, — не унималась Мира, легко толкнув его в грудь, — Ты что, не согласен?       — Может, поговорим о чём-то другом?       — Как хочешь, — всё же согласилась она, размышляя о чём бы его ещё спросить. Раз уж ему так неприятно вспоминать о прошлом и он не готов выслушивать комплименты в свой адрес, то почему бы не обсудить ещё и ту тему, которая не раз приходила ей на ум. Да, определённо, ей будет любопытно узнать его мысли на этот счёт. Думал ли он когда-то о том же, о чём и она? — А ты никогда не представлял, как бы у нас было не будь мы братом и сестрой? Если бы мы сейчас встретились, к примеру.       — Не думаю, что мы сошлись бы вообще.       Мира оторопела от того, насколько легко и без доли сомнений он сказал это. Что он вообще имеет в виду? Она приподнялась на локте, чтобы заглянуть Матвею в лицо.       — Почему это? Я не понравилась бы тебе? — выдала Мира первое, что пришло ей в голову.       — Ты? — теперь будто бы настал его черёд удивляться. — Нет, ты бы мне очень понравилась. Я не о том. Просто не вижу ситуации, где я бы смог тебя настолько заинтересовать.       — Шутишь? — Похоже, он был серьёзен. — Почему ты так низко себя оцениваешь?       — Нормально я себя оцениваю, — примирительно улыбнулся Матвей. — Я обычный. Не лучше и не хуже многих. Уверен, вокруг тебя крутились бы более… заметные личности. С чего бы тебе обращать внимание на меня?       Мира упала обратно на подушку. Грудь её возмущённо вздымалась, а в голове разом роились сотни доводов, призванных доказать его исключительность. Сейчас она ему подробно объяснит, в чём он не прав, только решит, с чего бы начать. Но Матвей опередил её, заговорив первым:       — Мира, а ты не думала, что влюбилась в меня не вопреки тому, что я твой брат, а благодаря этому? Что у меня преимущество перед другими только из-за нашей связи и того, что ты знаешь меня всю жизнь.       — Ты же понимаешь, что это работает в обе стороны? — Мира старалась дышать размеренно и говорить ровно, чувствуя, что голос норовит вот-вот её предать. — Теперь я начну думать, что ты влюбился в меня только потому, что я твоя сестра, и что больше ничего во мне…       — О, боже, конечно нет, — поспешил он оборвать её. — Зря я вообще это начал.       — Да нет уж, продолжай. Хочу понять твою логику. По-твоему, в том, что мы находимся сейчас здесь, заслуга нашего родства?       — Ты можешь ненадолго взглянуть на меня, как на незнакомца? Без всего этого багажа воспоминаний, который нас связывает. Какой был бы шанс нам не разминуться? Сколько в том, что у тебя ко мне есть, безусловной сестринской любви? И что будет, если её убрать?       Первым порывом было ответить тотчас же, но почти сразу стало ясно, что ей потребуется некоторое время, чтобы вообразить себе предложенные им условия. Однако, после честной попытки сделать это Мире пришлось признать своё поражение.       — Ты слишком всё усложняешь. Я не могу разделить любовь на составляющие, как ты хочешь. Вот родственная, вот дружеская там, а вот романтическая. Я просто люблю тебя. Понимаешь?       — Я тебя понимаю. Я сам пытался это сделать, и у меня ничего не вышло.       — Ну кто бы сомневался, что ты пытался это сделать.       — Я просто хочу сказать, что нельзя сделать нас незнакомцами, столкнуть и думать, что получится то же самое, что есть сейчас.       В груди поднялась волна горячего протеста и тут же, не успев набрать силы, схлынула, как не бывало. Что она могла на это ответить? Они не узнают и не проверят, как было бы наверняка, и его вариант, как бы не хотелось ей это признать, был тоже возможен. Чего она ожидала услышать? Романтическое заверение, что они предназначены друг другу судьбой, которая жестоко пошутила, поместив их в одну семью? Что они нашли бы друг друга всегда и при любых обстоятельствах? Но он только что сказал ей, что их любовь и есть результат этих обстоятельств, и что не было бы их — не было бы и её. Что, если он прав? Что, если они и вправду могли бы пройти мимо, даже не оглянувшись друг на друга? От возникшей перед глазами картины стало вдруг так неуютно, тревожно и холодно, что Мира ещё теснее прильнула к нему, закинув на него ногу и положив ладонь на грудь в области сердца. Тихий и размеренный стук успокоил и вернул в реальность, в которой Матвей рядом и она по-прежнему остаётся ему сестрой.       — Ты почему притихла? Что такое?       — Всё хорошо, — мотнула она головой. Нужно было как-то растворить неприятный осадок, оставшийся от этого разговора, поэтому преувеличенно бодро Мира спросила: — Раз ты считаешь, что так важен багаж воспоминаний, то как насчёт друзей детства? Это ведь уже куда ближе к нам.       — Это уже куда более реально. И социально одобряемо, — бросил он небрежно. — Ты бы хотела этого?       Казалось, вопрос риторический, и всё же то, что он задал его и даже повернулся к ней в ожидании ответа, заставило Миру задуматься. На первый взгляд никаких подводных камней, это открыло бы им все дороги, но… Она вспомнила их детство — отъезд к бабушке на долгих пять лет, затем возвращение в Харьков — они были всегда вместе только потому, что были семьёй. И сколько ещё дорогих сердцу воспоминаний ей бы пришлось лишиться? Была бы она той же, что и сейчас? А он? Если для того, чтобы избежать запрета, нужно было отсечь часть себя, пошла ли бы она добровольно на это? Две отдельные жизни, пересекающиеся между собой, против одной, разделённой на двоих.       — Нет, наверное, нет, — сказала она после затяжной паузы.       Вместо ответа Матвей завёл ей прядь за ухо и очертил костяшками пальцев контур щеки. У неё отчего-то перехватило дыхание и быстрее забилось сердце, хотя в темноте она не могла толком различить выражение его глаз. Здесь следовало бы остановиться с расспросами, но раздражающая её незавершённость не дала промолчать.       — А если бы мы не были родными? Ну, в смысле всё то же самое, только кого-то из нас усыновили бы в младенчестве.       Матвей снова уставился в потолок.       — Это не решило бы всех проблем, — в тишине его негромкий голос прозвучал отстранённо, — но сделало бы ситуацию немного легче.       Всех проблем… Чёрт. Ясно, о чём он. Не стоило ей сейчас поднимать этой темы. Её придётся когда-то обсудить, но… не сейчас. Пока она гадала, куда бы увести разговор, Матвей снова первым нарушил молчание:       — Ладно, какой смысл обсуждать то, чего не может быть. — Он обнял её и поцеловал в висок. — Спокойной ночи, милая.