Ежедневные хроники.

      Каждый день в новом кабинете Александр проводил с истинным удовольствием. День переезда, отмеченный Бенкендорфом в его записях как знаковый, хоть и по совершенно иной причине.       Переезд, для Александра был обыденным, ничем не примечательным. Однако сам император счел нужным лично удостовериться, придется ли по душе Александру новое место. Их отношения уже тогда можно было назвать приятельскими, что и побудило Николая подойти к столу, за которым увлеченно работал Бенкендорф. С уходом жандармов по домам, с плеч государя словно спала тяжесть, отпала необходимость в чопорной надменности, и на душе стало легче. – Александр Христофорович, когда к вам ни зайду, вы всегда поглощены работой, – с усмешкой произнёс самодержец, останавливаясь напротив массивного стола. – Ваше Императорское Величество, как всегда, неожиданно, – пробормотал шеф жандармов, не отрываясь от внимательного изучения бумаг. Его пальцы скользили по страницам, словно по клавишам рояля. – Как вам новое место? – поинтересовался император, обводя взглядом кабинет, обставленный с суровой элегантностью. – Превосходно, Николай Павлович. Бесконечно благодарен за столь высокое доверие и оказанную честь, – ответил Бенкендорф, наконец поднимая глаза и встречаясь взглядом с монархом. В его словах звучала искренняя признательность, но в глубине взгляда мелькнула тень, выдававшая скрытое напряжение.       Александр не отрываясь взирал на строки опального поэта, и вот уже на листе алела печать цензора, безжалостно обрёкшая творение на забвение. Император Николай молча наблюдал, как граф Бенкендорф, единственный из сонма верноподданных, не замирал в подобострастном приветствии при его появлении. В отличие от ревностных служак, торопливо демонстрирующих свою преданность, Бенкендорф, казалось, был поглощён лишь литературой. Непроницаемое спокойствие застыло на его лице, словно маска. Он давно доказал свою преданность делами, а не словами. Николай, окончательно убедившись в правильности своего выбора, без лишних слов и прощаний, удалился длинным коридором в свои покои. Звук удаляющихся шагов затих, оставив Бенкендорфа наедине с обречёнными стихами.       Оставшись наедине с собой, мужчина решил, что на сегодня бремя трудов достаточно велико, и он заслужил право вернуться в обитель домашнего очага. После беседы с монархом в душе шефа разлилось неясное тепло и умиротворение, но он не позволил этим чувствам завладеть им. Однако, вот незадача: горы бумаг все еще громоздятся на столе, и за один день ему не одолеть эту лавину. Видимо, еще не скоро он покинет стены службы.

***

      В привычку Александра вошло засиживаться допоздна или вовсе не возвращаться в покои. Но тревожили его не горы бумаг, неумолимо растущие день ото дня, и не недостаток сна и отдыха. Сознание Александра все чаще занимали мысли об императоре. Он предавался этим размышлениям неприлично долго, ни одна куртизанка не вызывала в нем столь навязчивого влечения. Перечитывая свои записи, он понял, что все началось с получения нового титула, с того самого дня. Сначала все было невинно, никаких предосудительных мыслей, лишь редкие размышления о том, где сейчас Николай. Особенно эти мысли терзали его, когда Бенкендорф изредка позволял себе прогулку по саду. Александр считал подобное недопустимым, ведь он не находился на рабочем месте в положенное время. А вдруг его вызовут, а его нет? Беда! Но со временем мысли приняли совсем иной оборот. Ему хотелось заключить в объятия и осыпать поцелуями руки, большую часть дня скрытые в перчатках. Изредка проскальзывающее желание… ох, за такие мысли он запросто мог лишиться не только места, но и самой возможности служить при императоре.       Следует заметить, что к тому времени отношения между Николаем и Александром переросли в нечто большее, чем просто дружба – в глубокую, доверительную связь. Граница между товариществом и чем-то иным давно стерлась. Ниск мог позволить себе вызвать шефа жандармов поздним вечером в свои покои и в мельчайших деталях поведать о событиях дня, о происшествиях и о замыслах, роящихся в голове юного императора. Александр внимательно выслушивал, соглашался или, если требовалось, деликатно оспаривал отдельные моменты. В ответ же он не мог предложить ничего столь же захватывающего, лишь повторяя сдержанно: «Вы сами знаете, как обычно проходят мои дни и ночи, Votre Majesté Impériale». В ответ на это он неизменно ловил на себе обеспокоенный взгляд, слышал тихие слова негодования и просьбы прекратить изнурительный ночной труд. В ответ следовал кивок, обещавший исправиться, но ничего не менялось.

***

      Еще один петербургский день ничем не выделялся из череды серых собратьев. До полудня солнце, наглое и яркое, вторглось в кабинет статского советника Бенкендорфа, нарушая его степенное спокойствие. Несмотря на плотно задернутые шторы, лучи пробивались в комнату, ложась дерзким пятном прямо на письменный стол, где покоились очередные вирши Пушкина. Этот самовлюбленный юнец, возомнивший себя гением, снова напрашивался на неприятности. И сегодня ему предстояло явиться на разговор с императором.       Спустя час Александра срочно вызвали на теннисный корт. В спешке он позабыл убрать со стола свои ежедневные записи, но махнул рукой: кому они понадобятся, этим простым жандармам?

***

      Чёрный мундир безупречно облегал подтянутую фигуру Александра, как и весь его тщательно подобранный гардероб. Взгляд Бенкендорфа невольно задержался на алом мундире монарха, который так выгодно подчёркивал его тонкую талию и атлетичные плечи. Граф, откровенно говоря, скорее разглядывал императора, чем вошедшего вместе с ним мятежного поэта Александра Пушкина. Мужчины о чём-то негромко беседовали. Император приблизился к графу и повернулся лицом к поэту. В представлении они, казалось, не нуждались, но государь рассудил иначе.       Едва переступив порог корта, Бенкендорф ощутил нечто зловещее, доселе ему неведомое. Предчувствие, словно ледяной сквозняк, пронзило его, шепча о грядущих неприятностях.       В каждой подаче, в каждом ударе Александра чувствовалась ярость. Но это была не просто злость, а какая-то новая, необъяснимая сила, словно кукловод, управляющая его телом от кончиков пальцев ног до макушки. Внешне, казалось, никто не замечал этой внутренней бури. Слишком увлеченный игрой, он потерял бдительность и тут же получил ощутимый удар мячом в лоб. Отступив на шаг, он признал поражение. Уйти – вот было бы спасением, но чья-то цепкая рука удержала его. – С вами все в порядке, cher ami? – рука Николая властно перехватила графа, заставив того развернуться. – C'était un coup dur? Vous devriez aller voir le médecin! – Tout va bien, votre majesté impériale. Un coup normal, rien de grave pour m'empêчить continuer… – не успел Бенкендорф закончить фразу, как император бережно, но настойчиво взял его лицо в свои руки, внимательно рассматривая побагровевшее место удара.       Сердце пропускает удар за ударом, словно барабанщик, потерявший ритм. Дыхание покидает легкие, унося с собой и само время. Внутри графа, казалось, замерла сама жизнь, каждый процесс приостановился от прикосновения этих нежных рук к его иссушенной коже. Внешнее спокойствие оставалось незыблемым, будто бы ничего не происходило вовсе. Не сон ли это? Если да, то пусть ничто и никогда не потревожит его пробуждение. – Я вас отстраняю от работы до завтрашнего дня, – голос императора звучал с угрозой, но в нем все же проскальзывали нотки искреннего переживания. – Как прикажете, Николай Павлович, – покорно ответил Бенкендорф, не смея поднять глаз, пока император не убирал рук с его лица.       Их взгляды встретились, на мгновение задержавшись друг на друге, и губы, словно ведомые невидимой силой, слились в страстном поцелуе. Оба не осознавали, как это произошло, но пути назад уже не было. Граф, благодаря своему опыту, взял инициативу на себя. Никс, в свою очередь, без остатка отдался чувствам и тихо простонал, когда чужой язык дерзко вторгся в его рот. Они разорвали поцелуй лишь тогда, когда в легких почти не осталось воздуха. Этот миг навсегда запечатлелся в их памяти, но сейчас ни один не решался произнести ни слова, боясь разрушить хрупкую магию момента. – Александр Христофорович, – нарушил гнетущую тишину самодержец, – ваш взгляд, устремленный на Пушкина, когда тот находился вблизи меня… неужели это ревность, êtes-vous jaloux?       Вопрос прозвучал резко, словно ледяная вода окатила с головы до пят, повергнув Бенкендорфа в замешательство. В этот миг он осознал природу своих терзаний – ревность. Но как император постиг это сокровенное чувство? И главное, какова цель этого внезапного вопроса? Неужели он не смог скрыть своих чувств, и мимолетное проявление выдало глубокую привязанность графа к своему повелителю? – Это всего лишь натянутые личные взаимоотношения между нами с поэтом. Вы прекрасно осведомлены о тех произведениях, что не прошли цензуру. – голос Александра, как всегда, звучал ровно, без малейших колебаний. В сложившейся ситуации крайне важно было сохранять невозмутимость и тщательно скрывать свои истинные чувства.       В ответ последовал легкий поцелуй в ушибленное место – словно извинение за неуклюжесть царственного союзника. Затем – короткий кивок, и правитель поспешил покинуть корт. Бенкендорф, храня молчание, лишь взглядом проводил его. Боль в голове пульсировала, напоминая о случившемся, но была терпимой. Несмотря на это, графа препроводили в его собственные покои, исполняя волю монарха.

***

      Граф покоился на легких, словно облака, подушках, устремив взор в потолок и погрузившись в лабиринт собственных мыслей. Несколько часов минуло с того поцелуя, но образ его не покидал графа. Слишком внезапно, слишком поспешно… все произошло чересчур стремительно. Николай не принадлежал к числу тех, кто раздаривает поцелуи без причины. Здесь крылось нечто большее, какая-то тайна, но какая именно? Ревность, безусловно, могла послужить объяснением, но она оставалась слишком незаметной для окружающих глаз. Это подтвердил и партнер по игре Александра. Честно признаться, графу льстили похвалы его игре и усердию, с которым он предавался ей. Но почему Николай упомянул ревность? Это предстояло еще выяснить.

***

      В тот период Николай принял решение перераспределить часть обязанностей, возложенных на Бенкендорфа, на себя. Войдя в кабинет и приблизившись к столу, он принялся изучать, какие из дел возможно завершить в течение нескольких часов. Внезапно его внимание привлекла стопка бумаг, очевидно, не успевшая быть рассмотренной графом, и именно её император решил взять в работу в первую очередь. Впоследствии к ней добавились и другие папки с документами.       Несмотря на некоторое неудобство, вызванное объемом принесенных вещей, Романов разложил все на столе и незамедлительно приступил к изучению содержимого папок, стремясь как можно скорее войти в курс дела.

***

      К исходу вечера, покончив с рабочими папками, он решил завершить дела с бумагами, которые, признаться, взял без ведома их владельца. Однако, вместо ожидаемых отчетов или очередного черновика непризнанного поэта, его взору предстали личные записи Александра. Первый же лист привлек внимание, когда взгляд зацепился за строки: «Je vous écris – quoi de plus? Que puis-je dire d'autre? Maintenant, je sais dans votre volonté Je suis méprisable…» Строки, словно выхваченные из пушкинского произведения, но самым неожиданным оказалось увидеть подпись графа и имя адресата. Они были адресованы ему. После этого открытия Николай, ощутив, как ноги наливаются свинцом, был вынужден продолжить чтение, полулежа на кровати.

***

      Сколь долго графу терзаться в тайне своих чувств и сколь долго их скрывать? Недолго, ибо государь уже направляется в его покои, дабы обсудить предмет сердечных томлений. Государь не гневается, не печалится, но напротив, давно ощущает нечто подобное в глубине души, однако страшится признать. У Никса есть супруга, но потомством Господь пока не благословил, оттого и чувства его обществу представляются предосудительными. Поцелуй их далеко не первый за последнее время, но самый желанный. Зрелище возлюбленного, снедаемого ревностью из-за ничтожной причины, невыносимо для императора. В покои Бенкендорфа государь вошел без стука. – Nikolaï Pavlovitch? – граф был ошеломлён, увидев императора, и ему почудилось, что тот необычайно серьёзен. – Sasha, réponds honnêtement, – произнёс Николай, едва заметно кивнув и устремив на Александра пристальный взгляд, в котором уже зарождалось беспокойство. – Est-ce que tu m'aimes?       Бенкендорф застыл в нерешительности, не зная, что ответить. Солгать, списать всё на злонамеренные слухи, распускаемые недругами, было бы самым простым выходом. Но досадная оплошность: в руках императора оказались личные записи Бенкендорфа, которые он не успел убрать в спешке, не предвидя, что они когда-либо кому-нибудь понадобятся. Как он мог не предусмотреть такой возможности? Ложь была бесполезна, она лишь усугубила бы и без того шаткое положение. – Вы правы, ваше императорское величество, – слова сорвались с губ с трудом, словно выдавленные из сердца, полного смятения. Неизвестность терзала душу: гнев или милость обрушится на него? Отставка, опала, изгнание, а может, прощение за преданность? Томительное молчание Николая казалось вечностью, разрывающей тишину на части. – En fait, tu es moi aussi, – прозвучал низкий, бархатный голос императора, скорее промурлыканный, чем произнесенный. Тяжелые бумаги опустились на ближайшую поверхность, словно отягощенные невысказанными словами.       Николай приблизился к кровати графа, облаченного ныне не в мундир, а в простую одежду для сна. Император на мгновение задержал взгляд на его облачении, словно пытаясь запечатлеть каждую деталь, каждый изгиб ткани. Александр, ощутив этот изучающий взгляд, стыдливо отвел глаза в сторону. Но слова государя, произнесенные ранее, все еще звучали в голове Бенкендорфа, словно глухое эхо в тихом зале. Слова более не требовались, лишь действия. И в следующее мгновение Никс скользнул под полог графа, и они слились в едином, всепоглощающем поцелуе.

***

      Мужчины лежали на кровати в тишине, и лишь их прерывистое, тяжелое дыхание нарушало ее покой. Каждый был погружен в пучину собственных мыслей, которые пока не решался озвучить. Одежда, сброшенная в порыве страсти, валялась где-то на полу, в беспорядке, и никто не мог припомнить, куда именно она подевалась, хотя вспомнить было бы весьма кстати. Внезапный стук в дверь, резкий и настойчивый, возвестил о прибытии лекаря. – Разрешите войти? – тихий голос прозвучал за дверью, но этих слов оказалось достаточно, чтобы заставить Бенкендорфа встрепенуться. В спешке накинув на себя первое попавшееся одеяние, он бросил взгляд на мирно спящего императора, и его губы тронула нежная улыбка. "Как же он мил в своем безмятежном сне," – подумал он. Александр открыл дверь и вышел навстречу лекарю, который от неожиданности замер на пороге. Осмотр прошел быстро, однако взгляд врача показался Бенкендорфу странным, словно тот что-то скрывал.       Вернувшись в покои, Александр обнаружил Никса бодрствующим. Император перевел взгляд на вошедшего, и с лукавой усмешкой приблизился, обвил руками шею графа. – Ну как вам, Александр Христофорович, в императорском мундире? – произнес император с мягкой и обворожительной улыбкой, глядя прямо в глаза смущенному Александру. Лицо Бенкендорфа залилось краской, и он наконец осознал причину странного взгляда доктора. – C'est pratique, votre majesté impériale, – пробормотал Бенкендорф, отводя взгляд. Воспоминание о случившемся по-прежнему вызывало в нем чувство неловкости.

***

      В тот же вечер в ежедневных записях графа появилась новая знаменательная дата, предваренная кратким, но выразительным вступлением: "Этот день преисполнил меня истинным счастьем".