«Carefully» от слова «Care»

Была только боль. Как только Секби назвал имя ОбсидианТайма, была только боль. Он не слышал криков Дровосеков, не чувствовал рук, вытягивающих его из кратера, не видел появившегося командного блока, не запомнил, как его раны обрабатывали, как кости вправляли, как кровотечения останавливали. Для Секби была только боль. Такая, что хотелось выть. Раздирающая на кусочки, мышцы на волокна разбивающая, кости в труху перетирающая, вены на кулак наматывающая, альвеолы в лёгких протыкающая одну за другой. И когда он, наконец, смог глаза открыть, ничего, кроме боли, не было. Он не видел обеспокоенного Альцеста, не понимал суматохи вокруг, не слышал собственных криков. Не чувствовал ног, не чувствовал руку, половины лица. Хотелось умереть. Перестать быть. Что угодно, лишь бы боль прекратилась. Кисть мажет мимо, дёрнувшись в его некрепкой хватке: пальцы ещё немного дрожат. Секби откладывает инструмент, откидываясь в инвалидном кресле немного. Глубоко вдохнуть, задержать воздух в груди ненадолго, выдохнуть. — Всё в порядке, Секб? Перед глазами — яркий круг полной луны и отблеск фонарей. Голос Альцеста звенит беспокойством. Голос Альцеста не звучит для него по другому с того дня. Секби не уверен, что помнит его обычным, весёлым, прежним. Ведь перед судом Альцест кричал на него, рассерженный, а после — раз за разом извинялся. Едва не молил о прощении. И с тех пор так и звучит. Виновато, опустошённо, печально. Беспокойно. Секби хочет услышать его смех и глупую шутку, хочет почувствовать на плече тяжёлую руку. Секби слышит боль и чувствует боль. — Всё нормально, рука дрогнула, — его собственный голос всё ещё шутка грёбаная. Он едва ли слушается, дрожа не к месту, буквы глотаются, звуки свистят. Но его всё равно понимают, и это приятно. Как ложка мёда в утреннем чае. — Не замёрз? — Нео, лежащий на плече Альцеста греет душу, его белые крылья выглядят ещё прекраснее в ночи. — Мы можем вернуться домой. Он впервые за долгое время на улице ночью оказался и потому отказывается возвращаться столь быстро. Нео кивает, сверкает сапфирами грустно из–под своего капюшона. Ветер ночной шелестит листьями, вплетается в волосы, зудящую кожу на лице успокаивает. Мир, которого он был лишён всё это время, приветствует его, торжествуя. В этом месте, радиацией ещё не тронутом, деревья зелёные, трава мягкая, птицы не покинули гнёзда, пережидая ночь в объятиях сна. Идеальное место для жизни. Идеальное место, чтобы забыть о боли. Дрожь в руках утихает. Кисть вновь ложится на пальцы. Рисовать оказалось не так больно. Да, он всё ещё в этом отвратителен, особенно с учётом вечного тремора, но постепенно делает успехи, а сосредоточение на деле помогает забыть о боли. Боли слишком много. Дерево всё же выходит кривой и косой палкой на тёмно–синем фоне, но Секби всё же испытал лёгкую гордость за собственные успехи. У него была только боль, запах лекарственных трав и вязкая мазь, едва ощутимая на израненном теле. Был гомон взволнованных голосов в ушах, крики о мести, об исцелении сбежавших. У Секби есть боль, две курицы–наседки и старания восстановиться. Альцест молит о прощении у его постели ночами. Обрабатывает его ожоги, никого другого, кроме Нео, к ним не подпуская. Сам разводит лекарственные мази и растворы. Альцест говорит тихо, чтобы Секби не слышал, но твёрдо и яростно, чтобы остальные пришедшие Дровосеки поняли всё чётко и ясно — план по поимке сбежавших подготовить, лечением заняться принудительно при поимке. Если будет необходимо, даже с Якудза сотрудничать придётся. Но за своего раненного товарища необходимо отомстить. Альцест говорит тихо, чтобы Секби не слышал, но Секби слышит. Нео в политику не вмешивается, дела организаций никак не комментирует. Нео помогал с лечением не меньше, шептал для него всякую успокаивающую ересь, гладил по пальцам здоровой руки едва ощутимо, когда Секби задыхался от боли. Вместе с Альцестом глотал горькие редкие слёзы, измотанный от нервов. Их можно понять. Им тоже больно. Кисть вновь начинает дрожать. Круг луны выходит немного неровным. Но чем дальше, тем хуже. Да, Секби теперь не может даже лежать без боли. Да, Секби не может толком встать, садится самостоятельно всё ещё с трудом, но делает успехи. Да, Секби боится, что в любой момент орбитальная пушка вновь выстрелит в него. Но это не значит, что он сахарный, мать вашу. Это не значит, что он хрустальный, мать вашу. Секби хочет снова встать. Снова суметь стоять. Секби не дают даже попытаться. Секби заставляют лежать, кривясь от боли. Отстоять право хотя бы на прогулки пришлось едва не с боем. — «Осторожность» и «забота» имеют один корень в другом языке, — сказал Сантос однажды, извиняясь перед ним безмолвно за их всеобщее чрезмерное помешательство на его безопасности. Секби, если честно, плевать хотел на эти корни и другие языки. У Секби есть гордость. Или была. У Секби точно есть боль. И пачка красок. Нео принёс их после блокнота и карандашей, когда Секби пожаловался на смертельную скуку. Помогал держать бумаги, сжимать грифель и елозить по бумаге туда–сюда. Первые «картины» вышли набором абстрактных символов. А позже — выдавливал для него краски на палитру. Шлёпать кистью по холсту — вначале бездумно, после — с целью изобразить что–то конкретное — Секби нравится. Это помогает забыть о боли. Помогает почувствовать себя чем–то большим, чем живым куском подгоревшей отбивной. Альцест сколачивает ему инвалидное кресло. Секби принимает это с болью в душе. Альцест не увозит его далеко на их прогулках, всё в пределах его базы; хриплый кашель срывается с губ Секби, когда колёса коляски вязнут в песке. Рядом всегда кружатся то Дровосеки, то Нео, и это греет душу. С плеч Альцеста и Нео понемногу спадают камни — это видно. Это приносит меньше боли. Его наконец снова берут за руки, не боясь причинить боль. На него не смотрят с жалостью и страхом в таких огромных количествах. Вокруг Секби понемногу прекращают ходить на цыпочках. По крайней мере, пытаются. Ну, понемногу, потихоньку. Ночную прогулку тяжело было выпросить. Альцест не хотел угодить ненароком колесом коляски в ямку или на кочку, да хоть на всратый камушек. Нео боялся, что слабый ещё организм легко подвергнется прохладе. Но полнолуние выдалось ярким и тёплым, а плед, подаренный Виверной, ни разу не подводил — оборона была прорвана. Без перестраховки, конечно, не обошлось; добираться до места пришлось на руках Нео — буквально. Архангельские крылья светились в лунном свете красиво, чужие руки держали его бережно, но крепко. Секби впервые почувствовал в этой осторожности заботу. Она была, определённо была и раньше, только терялась в чрезмерной осторожности. Цветок, что оставили в его волосах, немного сполз к уху, щекоча кожу нежными лепестками. Светлячок, дремлющий в кустах, крошечным фонариком пролетел мимо, оставляя за собой тающую полосу света. Отразить такую красоту на холсте было бы трудно. Отражать свою боль на бумаге грифельным порошком поначалу тоже было трудно. Ноги понемногу обретают чувствительность, боль в спине утихает помаленьку. С каждым утром пробуждение приносит меньше страданий, ресницы больше не мокнут от неосознанных слёз. Однажды Секби проснётся, сам сядет на постели, встанет на ноги и пойдёт заниматься своими делами. Однажды он снова наденет дровосечий мундир, вновь примерит роль судьи, столкнётся с Альцестом на другой стороне баррикад, воспользуется помощью Нео для организации переговоров между этими самыми баррикадами. Однажды Секби снова останется с ними втроём на пикнике в ночном лесу, но он не будет немощно дрожать в инвалидном кресле, будучи не в состоянии сжать в руках кисть. Он будет вновь ярко улыбаться, не испытывая такого большого дискомфорта от натянутой кожи шрама на щеке, сможет подойти к ним сам на собственных ногах, сможет ощутить их прикосновения, не наполненные страхом навредить. Однажды Секби проснётся и больше не будет чувствовать боль.