Переплетённые

Шёл день наблюдений за дамбой номер сто первый. Становится даже как–то скучно; всё практически однообразно. Живущий здесь учёный после внезапного затопления куска ландшафта в основном тоннелями занимается, оформлением дамбы, иногда пакостит, в основном своему шумному другу в чёрной шляпе. Он выглядит спокойно, но чертовски пугает этим, ведь может в любое время выдать всё, что угодно. Потому наблюдение за дамбой одно из самых пристальных и тщательных. В любых условиях. В любых ситуациях. В некоторых местах уже появились окна, поэтому гораздо удобнее наблюдать с улицы, не рискуя оказаться замеченным при выглядывании из–за угла. Единственное неудобство — иногда отскакивающие солнечные блики; и никаких проблем со звуком, ведь форточки всегда открыты. В этот день я тоже наблюдал через окно, спрятавшись в кустах около. Тут проявилась его пугающая натура — словно шестым чувством уловил моё присутствие, широкими шагами пересекая комнату к стеклянной стене. Он выглядит безобидно на первый взгляд: подкачанное тело спрятано под несуразным свитером и широким халатом, но обманываться не стоит. Клянусь, его глаза иногда нагоняют ужас: читается в них что–то хищное, страшное, словно он в любой момент готовится наброситься и растерзать. Сегодня я мог стать его жертвой. Но был спасён чудом. — Чем это мы тут занимаемся? — этот голос, шумный, яркий и игривый, заставляет меня вздрагивать от неожиданности и напряжения, но в этот раз принёс мне неимоверное облегчение. Хитрый лис, лицо в тени шляпы прячущий вместе со своими сумасбродными идеями, к хозяину дамбы подобрался сзади, стягивая испачканный в пыли халат с чужих плеч, и обнял его поперёк груди. Пугающий огонёк в глазах потух, смягчая его взгляд, и это каждый раз повергает в шок: как ужасающая аура мгновенно испаряется в присутствии неугомонного шляпника. — Я догадывался, что ты заглянешь сегодня, — и голос его тоже приобретает какие–то нотки мягкости и усталости. Но отчётливо слышно, что усталость не от чужой компании, а от собственных дел — словно с ним позволяет себе расслабиться и раскрыть себя с другой стороны, хотя на публике они не настолько проявляют чувства. Ощущение дискомфорта от врывания в чужое личное давно меня покинуло: всё ради исследования, ради превентивных мер, ради безопасности. Что ж, для удобства мне всё же придётся называть их по именам, и в качестве компенсации за дни без подробных описаний зафиксирую их встречу в деталях. Всё–таки и их диалог имел ко мне косвенное отношение. У Модди всегда в присутствии Пугода выражение лица мягкое, и смотреть на него гораздо приятнее, к тому же безопаснее. И в этот раз было так же: лёгкая полуулыбка на лице, пока Пугод что–то ему на ухо нашёптывал — редкая тихость для него. Пальцами юркими под этот несчастный свитер заполз, какие–то узоры прикосновениями вырисовывая, заставляя Модди таять ещё больше. Такие их встречи происходят нечасто, связь между ними будто больше платоническая, да и оба не сильно заинтересованы в плотских утехах. Но время от времени что–то толкает их в одну постель, и, на удивление, выглядит это достаточно красиво, отточено и элегантно. Чувственно. В их касаниях читается осторожность, нежность и взаимоуважение. И восхищение. В том, как Модди позволил Пугоду плавно усадить себя на пол и оседлать. Своеобразная власть, которой Пугод над ним обладает, невооружённым взглядом видна, как по мне, но мало кто её замечает. Взгляд, которым Пугод одарил Модди, отбросив его свитер в сторону, трудно описать словами: некая смесь восторга, жадности, голода и самодовольства — будто не мог поверить, что ему, как говорится в романтических новеллах, «дозволено касаться столь божественного тела». Модди же выражает свои чувства немного иначе, больше касаниями и поцелуями: он очень упорно выцеловывал какие-то узоры на шее Пугода, пока медленно расстёгивал его пиджак — или это рубашка такая? У него лицо и плечи покраснели от смущения, но он отчаянно пытался держаться непоколебимо. Бесполезно, в целом, потому что брови всё же заломились, а блестящие глаза сами выдали всё, каждую испытываемую эмоцию. У Пугода на костюме куча странных лент. Они словно разумные, мягко левитируют вокруг него, отображая настроение, взаимодействуя иногда с окружающими — слабо обвязывают конечности, например, или щекочут лицо, не более того. Модди одну такую, шею обвивающую, не тронул, а с отброшенного пиджака сама перебирается на пояс. Странные создания. Их природу я понять не могу. — Не смущает, что на нас смотрят? — это как раз та часть их диалога, касающаяся меня, о которой я упоминал ранее. Право слово, как может этот человек даже в такой пикантной ситуации чувствовать моё присутствие? Совершенно, абсолютно пугающий. К тому же, как они могут продолжать заниматься такими непристойностями, зная, что их видят? Странные, странные люди. — У нас в любом случае нет выбора, — ответил ему Пугод, и только выгнулся навстречу руке Модди на своей талии. Это касание сквозило нежностью и мягкостью. Но, впрочем, отчего же у них не было выбора? МоддиЧат сам виноват, что до сих пор не установил шторы, а кровать в комнате с панорамными окнами вообще кажется мне крайне непрактичным решением. Хотя, возможно это решение эстетики: просыпаться с обширным видом на природу… Но не отвлекаюсь, потому что Пугод продолжил с привычным ехидством в голосе, прикрывая своей шляпой вид на грудь Модди: — Только если назло закрыть самое интересное. Не то чтобы я был заинтересован во всех деталях их близости, так что, что ж, спасибо и на этом. Что ж, я выяснил, что у Модди, вероятно, есть немного фетишизированная тяга к лентам Пугода. За ту, оставшуюся на шее, он притянул Пугода так, чтобы тот над ним навис, и это, ну… Выглядело достаточно эротично, не спорю. И Пугод эту забавную тягу никак не осуждает, будто бы подначивает, а может и вовсе разделяет: он стянул эту ленту с себя и обернул вокруг шеи Модди, пока тот бормотал: «Нам нужно что-то фееричное». — И сменить позиции, — подыграл ему Пугод, избавив их обоих от брюк, и незамысловатыми, будто отточенными движениями подначил Модди опрокинуть себя на ковёр. Модди мягко взъерошил волосы Пугода, и это было именно то, о чём я уже упоминал: взаимоуважение и чувственность. Даже лента, обтянутая вокруг шеи Модди, кончик которой Пугод намотал на свою руку, не добавила картине неуместной пошлости и вульгарности. А может, дело было в той, второй, что скрутилась в воздухе в небольшое сердечко. В общем, они переместились на постель всё же, и вот тут, наверное, мне стоит переключиться на анализ поведения лент. В конце концов, это мне немного интереснее вторжения в чужую интимную жизнь, ведь уже это меня не касалось. Как я понимаю, они могут быть связаны с сознанием, намерениями и отношением Пугода к другим людям. Я не вижу другого объяснения тому, что они обвязали их тела, причём так естественно, словно это происходит каждый раз. Они не сковывали движения, позволяя Модди свободно двигаться, но при этом ясно давали понять, что отстраняться ему не желательно. Скрещенные на моддичатовской спине пугодовские лодыжки они будто поддерживали в этом положении, отражая его желание. Ленты даже можно считать аналогом рук Пугода в какой-то степени: когда Модди обнимал его, те будто прилегали к его коже плотнее, пока сам Пугод опирался на свои локти. И… Ладно, я не могу это игнорировать. Это было красиво. То, как их сплетённые в страсти тела залило закатным светом, оказалось на удивление красиво, и я всё же не смог оторвать взгляд. Возможно, в этом и крылась причина дизайнерского решения с панорамными окнами — чтобы как можно больше света падало, чтобы натуральное освещение подчёркивало всю красоту действа, тел, лиц. Что-то заворожённое было в их глазах, что только подначивало на ещё больше проникновенных поцелуев. Что-то невысказанное, спрятанное в глубине их зрачков, заставляло Пугода раздвигать ноги шире, Модди — прижимать его ближе. Стекающие по коже капли пота были отчётливо видны, интенсивность движений лишь накалялась, несмотря на тяжёлое дыхание. Наверное, я никогда не пойму, какого это — так глубоко и отчаянно желать другого человека, наслаждаться им так трепетно и чувственно. Жадно. И в то же время — будто издевательски хвастаясь передо мной, незримым наблюдателем. Не совсем понятно, правда, чем. Безграничным друг к другу доверием, невероятностью другого или их крепкой связью… Обычно половые акты, что я наблюдал, были громкими, несуразными. Но эти двое удивили меня даже в этом. Лишь судорожные вздохи, эстетическая красота, понимание друг друга без слов и что-то нежное, уважительное. Настоящее. И что-то, заставляющее меня понять: если Модди пугает меня своей аурой, а Пугод заставляет напрячься непредсказуемостью, то вдвоём они определённо очень очень опасны. Я ушёл, когда они лежали в объятиях, пытаясь отдышаться. Я говорил, что надо наблюдать за дамбой пристальнее, да? М, наверное, не сейчас. В тайге вырастают странные тарелки. Пойду пока следить туда.