Часть 1
27 марта 2025 г., 16:05
Примечания:
Дисклеймер: работа содержит упоминание персонажей, переживающих домогательства и насилие. Если по какой-то причине эта тема является для вас триггерной, то закройте эту работу. Все описанное ниже является лишь сугубо моим восприятием современного мира, с которым вы можете быть не согласны.
Если вы пережили, переживаете физическое и/или сексуальное насилие, то помните, что вы не одиноки.
- I recall the yellow cotton dress, foaming like a wave on the ground around your knees.
Все началось с письма, которое пришло на электронную почту Ленор Кэмпбелл. Оно по ошибке залетело в папку со спамом, поэтому она даже не удивилась, когда утром, зевая и потягивая кофе, она наткнулась на незамысловатое, но весьма однозначное приглашение. Ее заметил один журнал, название которого почти сразу же вылетело у нее из головы (она чертовски легко забывала такого рода информацию, потому как у нее была привычка избегать мира моды), но который она точно знала по его многочисленному сотрудничеству с музыкальной индустрией и кинематографом. Ей писали, что им не хватает журналиста, бла-бла-бла, нальстили столько, что Ленор бы ни за что не поверила, предлагали хороший гонорар. Когда она шла работать на телевидение, ей тоже пообещали карьерные высоты. С одним маленьким и весьма любопытным нюансом: ей предложили петтинг в обмен на повышение. Какой-то козел, который даже не занимал значимой роли, а попросту отвечал за освещение. Так что Кэмпбелл решила, что пусть он идет к черту, ведь она и сама добьется всего без неуместных и оскорбительных подачек. Правда, за два года работы добиться так ничего и не получилось. Что случилось с письмом: его она закрыла, хотела бы удалить, но почему-то не стала торопиться. В общем, забыла его и все на том. Да и не фуфло ли это? Ленор верилось с трудом в столь легкий куш, поэтому журнал с большим и прискорбным поражением даже не получил ответ на свое приглашение. Телевиденье было делом ее жизни. Либо туда, либо никуда вообще. Она с детства мечтала печататься в газетах; когда выросла, газеты из моды вышли, их сменила сводка списанных под копирку новостей в интернете. Сначала заявила матери, что будет актрисой. В школьном театре ей крылья обломали. Педагог сказал: переигрывает. Она порыдала перед теликом дня два, папаша махнул рукой со словами:«Ребенок же!», и забыли. Ей тогда было десять. Потом увидела, как модели для журналов, любимых мамой, перед прессой позируют: лица кокетливые делают и пышные груди вперед выпячивают. Дорого выглядело, пусть и фальшиво, но ей понравилось. Захотела в модельное — сказала маме. В модельном ей крылья уже не то чтобы обломали, а сразу отрезали. Сказали, что ноги короткие, да и в модели с кривыми зубами не пойдешь. После этого Ленор уже не плакала, только закрылась и замолчала. Больше не слушала, что ей там папа чешет, да и мама журналы выкинула(а на самые редкие заявляла:«Ты только посмотри, какая рожа у нее разукрашенная!», и с отвращением переворачивала страницу на диетические советы). Ей тогда уже было шестнадцать. С тех пор и моду не любит. В школе попросили речь написать для какого-то собрания, новомодного, активистского. Ну так она и постаралась. Хотела бы туда свою злость и боль на всех обидчиков выместить, да нельзя было. Остановилась только на душещипательных мотивациях, словах благодарности, — конечно, и в половину не искренних — но говорила она красиво. Ей кто-то сказал, что у нее хорошо получается, и что на телевидении будет самое то: там уже никто и не посмотрит, что переигрывает, и что у нее зубы кривые и ноги короткие. Поняла, что трендеть и людей притягивать — это, наверное, все-таки ее призвание. Язык у нее, папа говорил, подвешен хорошо, хотя самоубийство, это, конечно же, всегда плохо. В общем, вешался ее язык — не вешался, распоряжалась Ленор им умело. Решила стать ведущей. По телевиденью крутиться почти так же хорошо, как в кино играть или перед камерой красоваться. Книжки стала заумные читать, и мама ей в этом всячески поспособствовала. Пусть уж лучше просвещается дите, чем нагишом перед придурками с фотоаппаратами позирует, да по сцене козлом скачет. Крылья, вроде бы, обратно отросли и даже больше обычного стали. Только вот потом еще ей пришлось понять, что и по телику, и в моде, и в кино — все одно, приходится пахать безустанно. Хотела в прямые эфиры ворваться, а доросла только до редактора. Ленор шла на кастинг для утреннего шоу на небезызвестный канал. Это была перезагрузка старого проекта, где теперь собирались приглашать звездных гостей, обсуждать кино и музыку. Она отчетливо помнила, что перед собеседованием в фойе еще висело объявление о прослушивании. А приемная комиссия только покачала головой, с сомнением осмотрела ее, и толстый усатый господин сказал, скрывая смех за кашлем: «Спасибо, мисс, но мы ведущую не ищем. В прочем, ваше портфолио впечатляет. Что насчет редактора?». Позор семьи. Папа считал, что есть в мире рай и за пределами Голливуда. Но Ленор так отчаянно хотела быть известной, так и тешила себя фантомными возможностями когда-нибудь взлететь на своих крыльях в облака, добиться всеобщей любви, чтобы, глядя на нее, вздыхали:«Вот он, ангел!» А кому-то, пожалуй, достаточно простого: родись красивой, и будет тебе счастье. Кэмпбелл, сидя в своей съемной квартире, кусала локти, когда по телевизору видела самодовольную симпатичную мордашку Колетт Фавро. Ее коллега. Нет, вернее сказать, ее самая настоящая конкурентка. Они были почти похожи. Обе приехали в Лос-Анджелес, чтобы устраивать свою жизнь. Но Ленор прожила большую часть детства и юности в Америке, а вот Колетт — где-то на Юге Франции. Обе хотели стать частью чего-то большего. Наверное, они даже сходились во мнении, что жизнь не имеет смысла, если о тебе никто не знает. Наверное, они бы сразу стали подругами, если бы Кэмпбелл так искренно и так пылко не завидовала ей с первого дня их знакомства. Ленор два года проработала на канале, разнося этим ублюдкам кофе и пончики, создавая им сюжеты для телепередач, чтобы только однажды они пустили ее в прямой эфир. Колетт понадобился один кастинг, чтобы этого добиться. Ебучий бред. Фавро была юна. Но она по всем законам стала бы и актрисой, и моделью, и кем бы ей ни захотелось. Волосы у нее отдавали золотом. Крашенные, может, но все равно безупречные. Ленор со своими темными кудряшками была похожа скорее на неудачно покрашенную паршивую овцу; буквально овцу — ту, что в загонах живет и блеет. Только вот у Ленор свои собственные загоны: зависть размером с кулак, который ее в нокаут отправляет одним ударом, и комплексы. Хотя у кого этих комплексов нет? А вот у Колетт глаза, как принятно говорить, как у Бэмби. Карие, большие, почти бездонные. В ней, кажется, нет недостатков. Мать ее была урожденной француженкой, а отец — чудо в перьях, ни рыба, ни мясо. Но в прочем, почти все отцы таковы. Ее, поговаривают, был американцем, хотя всю жизнь прожил во Франции. Фавро замечательно изъяснялась по-французски, на каждом своем эфире говорила с такой мягкостью, что Ленор бы соврала, если бы сказала, что в этом не находила ничего прелестного. Все в Колетт было хорошо и грамотно сложено, будто придумала ее какая-нибудь греческая богиня, а не французская женщина. Но то, что ее женщина породила, было безусловно. Грудь разве что у нее была мала, но это бредни для мужиков, которые кроме сисек ничего не принимают и при виде женских сосков сквозь одежду кудахчут, словно курицы. У Колетт и лицо хорошо было, модельному агентству она бы сразу понравилась. Наверняка, они уже пытались ее к себе переманить. Да, таким, как она, в детстве крылья не резали, это уж точно. Колетт на всех телепередачах. Колетт на ковровых дорожках могла бы затмить собой любую кинозвезду, и Ленор просто давится от зависти. Сначала она ее раздражала. Фавро почти мгновенно утвердили ведущей для того долбанного утреннего шоу, вытеснив немалоизвестную актрису, которая проработала там все эти два года, что Ленор пыталась добиться большего. Потом ее стали постепенно приглашать для рекламы брендов, для интервью и других проектов. Ленор было не ясно, за что везде была только она, блондинка с глазами Бэмби и безупречным французским. Хотя Колетт бы вполне могла сойти за актрису. У нее харизма и внешность, толпы фанатов, которые хотят с ней переспать(не только мужчины, но и женщины), она знает себе цену. Она из тех, кому без слов подают огонька, если она берет сигарету, за кого платят в барах, кому завидуют такие неуверенные в себе дуры, как Ленор, неспособные заметить того, чем действительно они богаты. Колетт — американская мечта родом из Франции. Никому бы и не пришло в голову подумать, что на самом деле эта красота блекнет на фоне чего-то или кого-то более яркого. Колетт часто встречалась с Ленор на съемочной площадке. Паршивое времечко, место паршивое, босс, как ни удивительно, тоже паршивый, а вот курилка под лестницей возле мусорки вполне себе замечательная. Вот прям замечательная. Не найдешь лучше места для того, чтобы перетереть с какой-нибудь красоткой, которая так хороша собой, что раздражает. Ленор едва сдержала смех, когда сидела там с сигаретой в зубах, а к ней нагрянули и попросили затянуться. — Не знала, что местный Голливуд ходит в курилку без своих сигарет. Потом подумала и сказала тише: — Их тебе, наверное, обычно мужики дают в обмен на перепихон. В этот раз обделили? Коллет, будто ошиблась дверью, пошла обратно. — Да шла бы ты к черту. Ленор вскинула брови и откашлялась, не то от дыма, не то от резкости ее слов. Но продолжила: — Нет, знаешь, Голливуд, я тебе даже за поцелуй сигарету бы не стрельнула. Фавро драматично хлопнула дверью, и Кэмпбелл покачала головой с улыбкой. Бесится, как собака, непривитая. Но это даже было забавно. Ей льстило то, что Колетт, эта идеальная натура, эта принцесса воздушных замков, так легко и так стремительно теряла хватку от ее ядовитых слов. Все-таки, это дарило иллюзию того, что Ленор не пустое место, что Колетт можно изучить под микроскопом, как какое-нибудь насекомое или какой-нибудь микроб. Ох, как это било по ее самолюбию! Ничто так не грело душу, как осознание того, что у твоего соперника есть своя ахиллесова пята. Значит, идеальная Колетт Фавро не так уж идеальна. Значит, никакая она не богиня. И от этого Ленор почти лопалась от гордости. Может, это и было аморально. Наверное, она была ужасной эгоисткой, завистливой и злопамятной стервой. Колетт, может, и не заслужила ее резкие слова и эти грязных шутки, какие обычно только мужики отпускали, думая, что они «альфонсы», блять. Но, эх, самолюбие! Оно способно сделать из нас монстров, не так ли? Потом Ленор пришлось пожалеть. Это было все под той же лестницей. Она сидела на нижних ступенях и снова курила. Это вошло в привычку, никотиновая зависимость — не детская пугалка. Недавно застукала Колетт в кабинете начальства с задранной юбкой и расстегнутой рубашкой, прямо на столе. Вид, конечно, живописный — хоть рисуй и в галерее вешай. Но от ситуации Кэмпбелл мутило. Ей вспомнились свои собственные слова в тот день. Неужели совесть ударила ее в лицо? Быть того не могло, чтобы ей Колетт жалеть захотелось! А жалко было... Ленор вышла во двор, села на лестнице и закурила. Вот и сидела так минут двадцать, сигарета уже давно дотлела до фильтра, а у нее Колетт из головы не шла, как ни крути! Она не почувствовала ни ликования о том, что идеальная оболочка этой блондинки трескалась, ни привкуса победы. Ей не хотелось даже язвить Колетт, называть ее продажной или злорадствовать о том, как поверхностны были ее таланты. Ленор, честно, вообще ничего теперь не хотелось. Колетт вышла и втянула воздух полной грудью, прислонившись спиной к двери и закрыв на мгновение глаза. Только потом она поняла, что не одна, и когда ее взгляд коснулся Кэмпбелл, выражение ее лица ожесточилось. Она хотела сбежать, но ей помешал вопрос: — Сигарету? Ленор протянула ей полупустую пачку, но ее глаза не выдали всех тех эмоций, которые она переживала тут, думая о Фавро. Она бы и не позволила ей узнать о них. Колени Колетт задрожали, но она заставила себя отойти от двери и почти смущенно присесть рядом. Сигарету взяла, но кроме благодарности, она не произнесла ни слова, пока Ленор подавала ей огня. Да и, если честно, Ленор не нужно было, чтобы она с ней говорила. Ей самой было не о чем ей сказать. Светлые волосы Колетт забавно вились к концам, рубашка была помята, и воротник не был уложен идеально, что, конечно же, объяснялось ее недавними занятиями. Лицо у Колетт было задумчивое и почти тоскливое. Ленор всегда видела, как она улыбалась, и ее, на самом деле, бесила эта улыбка. Но она бы не соврала, если бы сказала, что сейчас надеялась увидеть именно ее. — Счастливая ты, Кэмпбелл. — вдруг наконец сказали ей. Ленор от этого почти рассмеялась. — Счастливая? Я? Колетт выпустила дым. За все это время она только смотрела вперед себя и ни разу на нее. — Еще какая счастливая, — отозвалась она. — Ты даже не знаешь, как тебе повезло. Вместо этого торчишь в этом отстойнике и считаешь меня своей соперницей. Ленор побледнела. Слова застряли в горле, и все, что она смогла сделать, это постыдно опустить голову. — Я не... — Считаешь, считаешь. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Только вот ты это зря. Фавро обернулась, и в ее взгляде было что-то такое, чего Кэмпбелл разглядеть не могла. Боль снова скрутила ей живот. Эти глаза, эти ореховые оленьи глаза видели ее насквозь. И Ленор впервые почувствовала себя насекомым под микроскопом. Как неприятно было это признавать! Колетт опять ее переиграла. На шаг впереди, на голову выше. Но нет, вместе с тем, Ленор заметила удивительное: она впервые была готова принять поражение. Тем же вечером, стоя перед зеркалом в ванной, Ленор думала о Колетт. Ей представлялись ее растрепанные отливающие золотом волосы, как она сидела на столе, с широко расставленными ногами и в рубашке, едва скрывающей ткань ее кружевного лифчика. К ней вернулось что-то неприятное, клокочущее в желудке, словно тошнота. Наверное, она сегодня съела что-нибудь не то... Это просто не могло быть связано с Колетт. Не могло же? Ленор залезла в кровать, продолжая думать. Растрёпанные волосы. Широко расставленные ноги. Черный лифчик. Колетт. Колетт... Слышали бы родители — посчитали бы ее одержимой маньячкой и посоветовали поменять работу. Наверное, это было бы даже к лучшему. Телевидение не светило ей, как солнце не светит, пожалуй, для слепых. Кэмпбелл могла бы уйти, но видеть Колетт, которая говорила ее словами, думала ее мыслями, было невыносимо. Ленор всегда хотела обладать ей. Быть ей. Казалось, почему бы не уволиться? Всего-навсего ответь на то злосчастное письмо, ухвати журавля и вылези из «помойной ямы». Да, там бы, конечно, пришлось иметь дело с модой, с моделями, на которых она всегда пыталась равняться, но никогда не была похожа. Там бы, может, была бы какая-нибудь своя Колетт, с красивым телом и лицом, с решимостью в каждом движении, которую боготворят в любой божьей дыре. Но всяко лучше было добиться чего-то, а там, того гляди, и ее неуверенность куда-нибудь улетучилась бы. Вот он залог счастья: просто согласиться и махнуть рукой на телевиденье. Нечего лезть в море, если не научилась плавать в лягушатнике. Но Ленор не хотелось. Ленор писала речи для Колетт, самые лучшие речи ей писала, а потом ей свое же старание выходило боком. Босс радовался: Фавро опять повысила статистику. А Ленор все проглатывала, ведь кого вообще волнует, кто написал эту шикарную речь для выступления, которую Колетт так легко читает перед камерой? Ну а как ей не стараться? Не стараться у нее не получится. Она уже пробовала. Если она для Колетт напишет даже самую уродливую речь, самую гадкую и неграмотную, все равно все будут жадно упиваться ее словами. Все будут проматывать снова и снова отрывки шоу, где Колетт говорит такой шлак, что уши в трубочку сворачиваются; все будут писать комментарии в «Ютубе» с просьбами, чтобы она наступила им на лицо или выбросила их на полосу встречного движения. Но Колетт была пуста, она, наверное, сама это чувствовала. А потому и позволяла мужчинам пользоваться собой, как красивой и дорогой вещью. И это не могло вызывать в Ленор ничего, кроме чувства несправедливости и какого-то приторного сострадания, будто ей было не плевать. Может, она сама не слишком многим жертвовала для телевидения, потому и досталось все не ей? Ленор уставилась в потолок и накрыла лицо подушкой, застонав в пустоту. От мыслей о Колетт у нее начинала кружиться голова. А может, это, все-таки, несварение. Мама была права, надо питаться нормально. Завтра очередной день, полный работы, которая стоит ей уже поперек горла: ни сглотнуть, ни выплюнуть.***
Ленор удалось вырваться на очередной перекур где-то в районе десяти утра. Воздух стоял спертый, жара в городе была неимоверная. Колетт уже была там. Не то поджидала ее, не то сама судьба их свела. Она не курила, и Кэмпбелл стала подозревать, что, стоит ей приблизиться, как она попросит у нее сигарету. Уже почти стала продумывать, как скажет ей решительное «нет», потому что она ведь не как все остальные и прогибаться под шармом этой блондинки не намерена. Тот раз в курилке был лишь проявлением слабости, впредь она будет бдительна. Но Фавро и не попросила. Улыбнулась ей вместо этого. От этой улыбки Ленор даже пошатнулась. Неужели солнечный удар? Духота такая! — Опять в том же месте, — сухо сказала она, словно это ее даже не удивило, и пошарила себя по карманам в поисках сигарет. — Я могу уйти. Колетт поднялась со ступеней, забирая стаканчик с кофе. — Нет, останься. Ленор испугал ее собственный голос. Не прозвучала ли она жалко? Почему она вообще это сказала? Однако на Колетт это произвело должный эффект, и она без проблем села обратно. Ее улыбка снова появилась на лице, но в этот раз Кэмпбелл уперто уткнулась в асфальт и не смотрела на нее. — Чего ты лыбишься так? — пробурчала она и села рядом, по-прежнему рассматривая что-нибудь, лишь бы не Фавро. — По-моему, нужно находить причины для радости. Ленор задумалась над ее словами ненадолго. — Перефразирую: что за причина для радости? Колетт дотянулась до стаканчика с кофе, который держала, зажав между коленей, и сделала неспешный глоток. Когда Кэмпбелл подняла на нее взгляд, она смотрела вперед себя, но лицо ее выражало высшую степень умиротворения. — Меня пригласили выступить с речью на одной премьере. Знаешь, из тех, что спонсирует узкий круг заинтересованных, а потом собираются там и обсуждают всякие отвлеченные темы, типа экологии или курса конвертации. Даже если некоторые из них абсолютно не понимают, во что они вложили деньги, а просто любят слыть филантропами. — О, — только и выпалила Ленор, — а ты там какого дьявола будешь? Колетт дернула плечами, облизнув остатки кофе с губ. — Мой отец проспонсировал этот самый фильм. И я, так скажем, немного заинтересована в проекте, который лег в его основу. Хочешь, я расскажу об этом? Между нами, девочками. — Твой отец филантроп, что ли? — проигнорировав вопрос, еще больше удивилась Кэмпбелл. Фавро засмеялась, словно на какую-то шутку. — Нет, скорее он толстосум, которому некуда девать свои деньги. Думаю, ему плевать на экологию, и чуть менее плевать на курс доллара. Но меня он любит, по-своему. — И что за проект? — Думала, и не спросишь, — в глазах блондинки загорелись звездочки. — На самом деле, этой работе уже около трех лет. У меня есть знакомая, она настоящая феминистка. Эта знакомая, зовут ее Камилла Глин, учится на режиссерском. В общем, нашего поля ягода. Колетт говорила, сладко расставляя звуки и придерживаясь всех пауз, что Кэмпбелл почти показалось, что она сейчас уснет. — Она состоит в небольшой любительской лиге. Там молодые женщины, вроде нее, собираются и болтают о том, о сем. Я не зря тебе сказала, что Камилла эта — феминистка до мозга костей. Она просто продвинутая во всей этой теме. Не пойми меня неправильно, я, конечно, тоже активно выступаю за женские права! Короче, лежат они как-то с ее бойфрендом, курят косяк, а она ему и заявляет, что надо бы фильм отснять. Да не просто какой-то, а обличающий. Ну, ты знаешь, про патриархат и женское место в нем. Ленор от всех этих разговоров про феминизм, фильмы и патриархат самой захотелось хорошенько затянуться косяком. Она слегка нахмурилась, но перебивать ее не стала, лишь уперлась кончиком языка в щеку и попыталась сосредоточиться на дальнейшем рассказе. — Конечно, они сначала отмахнулись от этой задумки. Если еще мать этой Камиллы и могла щедро пожертвовать неплохой суммой на реализацию, то продвижение на практике гораздо тяжелее. Потом она пожаловалась мне, а я ей слегка намекнула, что мой отец не возражает вложить деньги в нечто подобное, если я его попрошу. Милла не дура, на лету смекает, что и как, и мой намек она, конечно же, поняла. О, Ленни, ты бы видела ее глаза! Вы бы видели глаза Ленор, когда она услышала это прозвище! Она даже несмело усмехнулась и заерзала на месте. — Это были щенячьи глазки девчонки, которой купили новую куклу! Не хочу хвастаться, но я была для нее кем-то вроде Санты Клауса в тот момент. В конечном итоге, они всей инициацией решили снять фильм, приплели туда мрачные тайны шоу-бизнесса, красивую картинку Голливуда, не соответствующую действительности, и то, что женщинам на обычных работах бывает ничуть не лучше, чем в проституции. Наконец Колетт замолчала, даже как-то неловко. Она отпила кофе и повернулась на Кэмпбелл, чтобы увидеть ее реакцию. Ленор задумчиво потирала ладони, ее голова была слегка откинута назад, а глаза смотрели куда-то вперед себя. Что-то в словах Фавро всколыхнуло ее, но мысли никак не могли собраться воедино. В голове словно образовалась пустота. Было ли причиной ее неумение сходиться с людьми или привычка говорить с молчащей публикой, но тем не менее она ответила необдуманное: — Гм, так значит, ты пойдешь обличать патриархат за легализованное насилие над женщинами? По-моему, это даже иронично, если учитывать, чем ты занимаешься у начальства после эфиров. Она не знала, зачем это сказала. Мгновенно ее охватило презрение к себе, стоило увидеть, как Колетт вздрогнула от этих слов. Сначала Фавро молчала. Оставалось лишь гадать, о чем она в этот момент думала. Наверное, она пыталась осознать услышанное, а когда осознала, оно ударило по ней, как молот по наковальне. — То есть, это не то чтобы... — заикнулась Ленор, почувствовав тяжесть своих собственных слов. Она готова поклясться, что увидела, как заслезились глаза Колетт. Но нет, Фавро не показала ей своих слез, хоть лицо ее и было бледно и печально, в ней осталась еще капля неуязвленной гордости. — Ты просто дура, Ленор. И ничего обо мне не знаешь, — произнесла она едва слышно, собрав волю в кулак, чтобы не позволить голосу сорваться. А потом она резко встала, заставив Кэмпбелл немного отшатнуться. Стаканчик с кофе упал с ее коленей, и содержимое расплескалось по асфальту, но никому не было до него дела. Если бы у Ленор хватило духу, она бы побежала за Колетт, она бы бросилась ей в ноги с жалкими клятвами в том, что сказала это не со зла; что она просто не умела выражать свои истинные чувства; что ей не плевать и она не винит ее и, уж тем более, не высмеивает. Но она осталась сидеть там, не найдя даже голоса, чтобы попытаться остановить удаляющуюся французскую принцессу. Странные боль и сожаление овладели ей, когда хлопнула дверь, обозначив выросшую между ними стену. Словно Ленор больше не могла быть безразличной. В этот раз она по-настоящему задела ее. И если что-то разбилось в Колетт от ее слов, то это что-то прямо там, под лестницей, треснуло и в ней.***
Показалось, что для Ленор прошла целая вечность в страдании и презрении к самой себе, прежде чем произошло что-то, что подтолкнуло их с Колетт друг к другу снова. До этого она не находила себе места весь день, который для любого другого человека показался бы всего лишь мигом. Она почти рискнула позвонить Колетт, но ее смелость куда-то пропала, и ей на место пришел страх и стыд. Ленор привыкла стыдиться себя. Она делала это постоянно. Ее собственная зависть была главной причиной ненависти к своему существу. Она чувствовала себя худшей во всем и испытывала необходимость доказать себе обратное. Но нигде, никогда и никто не говорил ей об этом, не говорил, что она действительно могла в чем-то быть лучше. А Фавро, наверное, считала именно так. Иначе бы она не дала Ленор второй шанс, раскрыв перед ней свою уязвимую, свою униженную сторону. А Ленор снова повела себя, как худшая, и упустила этот шанс. Ну и в чем она лучше? Ну и чем она заслужила признания? Разве она могла после этого жаловаться на судьбу и на несправедливость мира? И это Колетт пуста? Нет, это Ленор — оболочка без содержания. Она возомнила себя благородной, но внутри у нее бездна. И сердце у нее такое же черствое, как и у тех мужчин, что думают, будто имеют право владеть принцессами, вроде Колетт. Зато у нее, у Колетт, хотя бы есть сердце. И это сердце, которое могло бы открыться для Ленор, она безжалостно съела на ужин. Ну и кто теперь лучше-то, а? Очередные утренние съемки. Для них специально оказался приглашен один из актеров, каких было заведено считать легендой своей эпохи, нажившей себе популярность благодаря таланту, но при этом Ленор его даже и не знала, а потому и не принимала за этакую персону нон-грата. Тем не менее, все были железно уверены, что этот эфир и присутствие на нем столь заслуженного человека, как Дэниел Кэрол, поможет пробить потолок рейтингов на телевидении. За два года на шоу еще не приглашали кого-то более влиятельного, чем этот господин средних лет, вокруг которого порхали не только костюмеры и стилисты, но и вся съемочная площадка. Исключение составляла Кэмпбелл, потому что она, при всем своем умении говорить, делать это совершенно не любила. Что касалось Колетт, то она была, как и прежде, в лучшем виде. Костюм сидел на ней хорошо, помада была накрашена ровно по контуру губ, а волосы привычно переливались золотом. Ленор успела приметить это, только когда включились камеры. До тех пор она не смела даже поднять голову, боясь, что, если они с Фавро посмотрят друг друга, она лишится последней гордости и покраснеет, как школьница на первом свидании. Но она не то чтобы не замечала Колетт. Даже наоборот, она более остро ощущала каждое действие этой женщины. Внимательно вслушивалась в ее разговоры с членами съемочной группы и как будто бы надеялась случайно услышать свое имя. В павильоне выключили лишний свет, воцарилась тишина. Эфир делился на пополам, и первую половину шоу Колетт обычно проводила со звездным гостем, брала интервью, ответственность за которое возлагалась на Ленор. После небольшой спонсорской части, которая длилась не больше десяти минут, Колетт успевала сделать перерыв и вернуться для того, чтобы продолжить шоу в одиночку, привести сводку новостей Голливуда за неделю и в целом позволить зрителям лишний раз насладиться ее хорошеньким лицом на экране телевизора. Во время интервью Ленор стояла чуть дальше от режиссера и внимательно следила за сценарием, которому следовала на протяжении съемок Колетт. Она это делала скорее от нервов, потому что и без того она знала, что Фавро учила все сценарии наизусть и в любом исходе могла бы выйти из неудобной ситуации. И все же Ленор больше наблюдала за самой Колетт. Ничто в ее поведении не могло бы выдать последствий их прошлого разговора, и Кэмпбелл восхищалась даже этим. Колетт вежливо улыбалась бордовыми губами, чувствуя себя вполне в своей тарелке, сидя там с закинутой ногой на ногу. И все-таки самолюбивая часть Ленор не могла не гадать: думала ли о ней Колетт? Все камеры были обращены к Фавро, она тактично смеялась над каждой шуткой Кэрола. Съемочная площадка молчала. До конца оставалось несколько минут. Ленор устало прислонилась к стене, и ее взгляд задержался на пространстве впереди, пока она не услышала, как Колетт прощается с гостем. — Благодарю, мистер Кэрол, за то, что вы посетили нас сегодня. Для меня это большая честь. Мне кажется, у меня трясутся колени. Мужчина встретил эти слова с одобряющей улыбкой и почтенно кивнул на шутливый тон Колетт. — Это тебе спасибо, дорогая, — фамильярно ответил он. — твое умение удовлетворить мужчину тебе очень поможет добиться успеха. Ленор думала, что хуже того, что она услышала, быть не могло. Пока ее вниманием не завладело то, как хамски Кэрол положил руку на колено Колетт и расплылся в улыбке. Осмотревшись, Кэмпбелл поняла, что никто из присутствующих не придал значения этому очевидному и двусмысленному комплименту. Для всех это было вполне приемлемо — то, как мужчина лет пятидесяти относится к ведущей и трогает ее без какого-либо разрешения на это. А Колетт даже не дернулась, даже не дала понять, что ее этот жест ужаснул. Улыбнулась только своей натянутой и до тошноты бесцветной улыбкой. И никто ничего не понял — вот до чего она была хорошей актрисой. Наверное, только женщины умели так хорошо скрывать собственное отвращение, собственных страх и волнение, что никто бы не уличил их в обмане. И они были там: две женщины, которые не позволили бы группе мужчин увидеть их слабость, даже если для этого им бы пришлось играть в покорность. Кэмпбелл прижалась спиной к стене и вытянула шею, зажмурив глаза, чтобы не смотреть. Будучи молчаливым наблюдателем, она еще раз пропустила себя через тот разговор на лестнице, когда Колетт с дрожью назвала ее дурой. Но ему, мужчине, она так сказать не могла. Наверное, она к этому почти привыкла. Плохое отношение приедается, превращается в обыденность, но, как считает Ленор, легче никогда не становится. Мужчины Колетт никогда не разочаровывали, потому что она была готова к разочарованию. По крайней мере, с тех пор, как они начали замечать в ней объект невероятной красоты; с тех пор, как она переступила порог, отделяющий детство от юности, и стала становиться девушкой или даже женщиной. Ленор подумала, выдавали ли несчастным женщинам, вроде Колетт, методички, когда они были девочками, где прописывалось это дурацкое правило «Улыбайся, когда тебя насилуют» и где утверждали, что нежеланное внимание мужчины должно цениться, как ухаживание, и домогательств не существует, ведь «ты сама его спровоцировала». Ленор крестила пальцы — ее воспитывали совершенно по-другому, и тут она действительно была благодарна за своих родителей, научивших ее личным границам. От домогательств ее это не спасло, но помогло не влезть в тот страшный омут, в котором оказалась Колетт. Как только погасли камеры, Ленор заметила, что Колетт поднялась со своего кресла, прошептала что-то организатору и ушла со съемочной площадки. Кэмпбелл даже не успела ее остановить, только грузно упала в свой стул и дотянулась до бутылки воды, потому что в горле было страшно сухо. Близилось завершение перерыва. Ленор сидела и накручивала кудри на пальцы, пока вся съемочная площадка суетилась вокруг. Она была так погружена в мысли, что сначала и не поняла вовсе, из-за чего было столько шума. Все прояснилось только тогда, когда оператор постучал ее пальцем по плечу и спросил, наклонившись к ней: — Ты не видела Фавро? Кэмпбелл проморгалась с видом полного отсутствия и покосилась на мужчину. — Кого? — Фавро. У нас эфир через пять минут. Она ушла куда-то, мы нигде не можем ее найти. Осознав, что Колетт куда-то ушла, Ленор не могла не почувствовать беспокойство. Это было на нее не похоже. Колетт всегда была ответственна и никогда не позволяла себе опоздать. — Что значит, вы не можете ее найти? Вы ее вообще искали? Оператор пожал плечами. — Ладно, — неохотно согласилась Кэмпбелл и бросила сценарий на стул, поднимаясь. — Я найду ее. Желания идти на поиски Колетт у нее совсем не было. Но все-таки Ленор должна была сделать это. Она знала, что что-то случилось. Или хотя бы предчувствовала это. Это был ее шанс извиниться, и только она одна могла вернуть Колетт обратно. Потому что остальным было плевать, их волновал эфир. И, как бы ни стыдно было признаваться, Ленор было не все равно. — Возможно, это надолго, — сказала она оператору, — скажи всем, что с эфиром придется подождать или отменить его. Если с ней что-то случилось, нас даже фея-крестная не спасет. Мужчина приоткрыл рот, чтобы возразить, но Ленор уже ушла. Она всего лишь редактор, так что ей нет абсолютно никакого дела до рейтингов. Если, по их мнению, женщина должна даже в убитом состоянии давить из себя улыбку на радость публике, то пусть они сами решают свои чертовы проблемы. Искать Колетт пришлось не долго. Она сидела, прислонившись спиной к стене, в уборной. Когда Ленор вошла туда, она быстро вытерла слезы и бросила на нее взгляд воина, готового защищать свою израненную душу. — Я не хочу тебя видеть. Если ты пришла сюда для своих дурацких насмешек, то уходи, Кэмпбелл. Ленор не сдвинулась с места. Ее обезоружил грубый тон Колетт, который контрастировал с видом слез на ее щеках. — Я не собираюсь над тобой смеяться, и уходить я тоже не собираюсь. Колетт подтянула ноги к груди и крепко обняла себя, желая дать себе утешение и защиту, в которых нуждалась. Ленор сделала несколько шагов и села рядом с ней. Она молчала какое-то время, чтобы подобрать нужные слова. Казалось, простого «извини» тут будет недостаточно. — Я не выйду в эфир. Я не смогу. Ленор кивнула понимающе. — Знаю. Я тут не для этого. — Нет? — Колетт отстранила лицо от коленей и посмотрела на нее с сомнением. — Я тут для тебя, — отодрала, как от сердца, Кэмпбелл. Шмыгнув носом, Колетт вытерла очередные полосы слез, смешавшихся с ее тоналкой. — Что, черт возьми, ты несешь... Вот оно: недоверие. Ленор была готова, она ждала, когда же Фавро достанет пистолет и выстрелит ей в грудь, ведь она знала, что заслуживает этого. — То, что я сказала вчера, — она громко сглотнула комок страха, подступивший к горлу. — Я не хотела, чтобы ты думала, что мне плевать и для меня это что-то смешное. Иногда я веду себя, как настоящая дрянь, потому что я не то чтобы хорошо лажу с людьми. Колетт опустила взгляд, но было ясно, что она готова ее выслушать. — Знаю, что это не оправдание. У меня ужасный характер. Я постоянно завидую. Я очень сильно завидовала тебе, — потом Ленор добавила тише, — но теперь я понимаю, что зря. Я сражалась за эту долбанную работу, чтобы доказать всем, что я чего-то стою. И только сейчас я поняла, что мы наоборот перестаем чего-то стоить здесь. Мы теряем себя, мы блекнем, чтобы кто-то сиял в свете нашего успеха. Их взгляды пересеклись. Они увидели какое-то вселенское понимание друг в друге. — Я не лучший человек, знаешь ли. Возможно, даже худший. Никто, на самом деле, не говорил мне, что я хороша. Эта работа была моим центром вселенной все эти долгие годы... А потом появилась ты, и все, ради чего я работала, разбилось о стену безысходности. Я думала, что ты какая-то долбанная богиня — все так легко тебе доставалось, почти на блюдечке. Мне приходилось из кожи вон лезть, чтобы только услышать однажды, что я всего лишь «так себе». Когда я пыталась стать актрисой, мне именно это и сказали. Так себе. Я хотела, чтобы они поняли, что упустили. И вот сейчас я сижу здесь с тобой и думаю: «Разве это важно?» Колетт поджала губы и внимательно ее слушала. В ее глазах было что-то, похожее на сожаление. — Разве важно, на что мы способны, когда к нам относятся, как к куску мяса на рынке? Как к картине на аукционе? Как к блестящим безделушкам, которые надевают для выхода в свет? Разве важно, как многое мы умеем, если потом нас будут зажимать в перерывах мужчины, у которых есть власть, чтобы склонить нас к грязному сексу не за деньги, но за известность? Разве мы не перестаем быть живыми, потому что какой-то урод в прямом эфире пощупал нас, словно он имел на это право? Голос Ленор дрогнул, она уставилась на свои пальцы, которые лихорадочно тряслись от злости. Колетт схватила ее ладонь и сжала в своей, а потом снова посмотрела ей в глаза. — Не помню, чтобы я когда-то чувствовала себя живой, — наконец сказала она, и ее голос был совсем тихим; наступило время для ее исповеди. — Моя мать хотела, чтобы я пошла на телевидение. Не то чтобы у меня был какой-то выбор... Телевиденье — все, что я когда-либо знала. Это было предрешено еще до моего рождения. Никто не спрашивал меня, хочу ли я стать актрисой или ведущей, понимаешь? Я даже фильмы-то почти не смотрю... Колетт нервно усмехнулась, и Ленор в ответ слегка стиснула ее пальцы в знак присутствия. — Вообще-то, моя мать была актрисой в свои годы, ты знаешь? — взяв себя в руки, продолжила Фавро. — Возможно, ей не удалось добиться всемирного признания, но во Франции ее очень любили. Меня таскали на детские кастинги и на съемки лет с семи. Кинематограф буквально стал мне домом. Я не ходила в школу, не заводила друзей, не смотрела мультики, как все нормальные дети. Мать хотела, чтобы я стала ее юным протеже. Она замолчала и опустила взгляд в пол. Ее глаза снова заслезились, и Ленор поняла, что то, о чем она рассказывала, давалось ей нелегко. Это было ее самое сокровенное. То, что Колетт держала глубоко в себе десятки лет. Ленор не посмела бы разрушить столь драгоценную боль, которую ей отдали на сохранение. Придвинувшись поближе к блондинке, она предложила ей свою поддержку. — Большая часть моего детства прошла на съемочной площадке, но из меня не удавалось сделать кинозвезду. А потом в двенадцать лет меня наконец-то взяли для роли второго плана в какой-то мюзикл, — очередная слезинка бесшумно скатилась по ее лицу. — И я помню, как какой-то большой взрослый человек пытался целовать меня в шею после съемок. Помню, как... как его руки трогали меня там... где еще ничего не сформировалось, где я была еще самой обычной, самой нормальной девочкой двенадцати, сука, лет. В этот раз ей не удалось сдержаться, и сквозь ее губы прорвалось жалобное всхлипывание. У Ленор закружилась голова. Как в одно мгновение, перед ней предстала маленькая напуганная девчонка, которая даже не успела вырасти, а мужчины так сильно ее ранили. Это было несправедливо, и Кэмпбелл сжала зубы, чтобы не выругаться вслух. Ее свободная рука нашла плечо Колетт, и она притянула ее к себе так, чтобы ненароком не перейти границу. — А потом я узнала, что моя мама продала меня ему, — Фавро продолжила, заставив себя сделать глубокий вдох. — Я пыталась сказать ей, что я не хочу больше выступать, что мне страшно и больно. Но она только пожала плечами и сказала:«Колетт, чем-то нужно жертвовать». Как мило, что моя собственная мать выбрала своего единственного ребенка в жертву во имя несбывшихся амбиций. Ленор долго держала себя в руках, но потом все равно сказала: — Вот ведь сука. Колетт усмехнулась сквозь слезы. — Я больше с ней не общаюсь. Пока она не вспомнит, что у нее вообще-то есть дочь, и не надумает пригласить меня на очередную тупую вечеринку, на которую я все равно не приеду. Она снова замолчала и стала раздумывать, стоит ли ей продолжать, раз уж она начала эту триаду несправедливости, утраты и глубокой многолетней боли. Ее голова мягко опустилась к Ленор на плечо, и она постаралась, чтобы голос звучал уверенно: — Мне было шестнадцать, когда я впервые была с мужчиной. Он был продюссером моей матери. Наверное, я сама была виновата, когда сказала ему, что хочу сняться в его новом фильме. Наверное, мне стоило просто убежать... — Не говори так. Не нужно. Голубые глаза Ленор заслезились против воли. Она сжала плечо Колетт трясущейся рукой, как бы пытаясь подавить вырывающуюся наружу боль от несправедливости и потрясения. Не могло быть так, что кто-то в мире мог нести такую ношу на себе сквозь годы в одиночку. Не могло быть так, что все вот это страдание легло на Колетт абсолютно зря. Это было нечестно, хотя бы не совсем правильно. Это же не взрослая женщина с красивым лицом, со съедающей пустотой внутри; это маленькая девочка, которая дрожала от слез при больших злых дядях, пытающихся запечатлеть на ней свое имя, присвоить ее себе, как трофей. Плотину смущения, сдерживающую Колетт, прорвало. Она спрятала лицо в рубашку Ленор и расплакалась. Ее плечи тряслись, она тихо всхлипывала и больше не пыталась бороться с теми чувствами, которые, очевидно, не могла вынести. Ленор не знала, как уберечь ее от одиночества и страданий. Она не знала, как забрать себе ее боль, хоть малую часть. Особенно остро она осознала одно: Колетт была послана ей не в наказание, а в искупление. Ведь только сейчас Ленор поняла, как фальшива и цинична была ее жизнь до встречи с французской принцессой. После стольких страхов признаться людям в тяжести своей ноши, из риска быть отвергнутой и непринятой, Фавро сделала шаг навстречу к Ленор. Пусть она и не знала, почему и за какие заслуги ей выпала столь большая честь. Но здесь, обнимая ее, раненную и уязвимую, Кэмпбелл поняла, что Колетт доверилась ей и у нее была на то причина.***
Удивительно, как много утешения могло принести человеку присутствие другого человека рядом. Они нашли друг в друге не просто компанию, но и понимание. Говорят, что ненависть и любовь разделяет один шаг. Но им понадобилось три встречи под лестницей и одна встреча в уборной. Да и, честно говоря, это была не ненависть вовсе. Больше непонимание, зависть и гордость. Триумвират их жизни. Между ними зародилась какая-то связь, построенная на том, что Ленор хотела быть замеченной, а Колетт — чтобы ее перестали замечать. Это было необъяснимо, но им, наверное, одинаково сильно казалось, что то, что с ними случилось, произошло не напрасно. И, может, они обе засомневались, не было ли это всего лишь планом вселенной, что где-то там, на маленьком островке посреди галактики кто-то решил, что звезды должны сойтись и для них. Понимание было им обеим чуждо. Такой связи они никогда не испытывали. Колетт ни с одним человеком никогда не сходилась, потому что детство и юность, проведенные на съемочной площадке, лишили ее возможности социализации. Друзей она найти не могла, по крайней мере, не таких, кому запросто бы доверила и свои секреты, и саму себя. У Ленор проблем с друзьями и партнерами не было. Но у нее были плохие отношения с эмпатией, из-за чего, начиная привязываться к людям слишком сильно, она уходила, пока они не залезли к ней в душу. А для Колетт она обнажила сердце, спрятанное за грудной клеткой, и знала, что мог наступить момент, когда ей придется об этом пожалеть. Но пока что все, чего ей хотелось: быть с Фавро честной. Не в колких и токсичных замечаниях, а в уязвимых и ненавязчивых словах нежности. Эти необходимые взаимоотношения между двумя, казалось, совершенно разными мирами, наверное, привели вселенную в тот баланс, в котором она нуждалась. Они привели не к необходимости, а к потребности, к желанию остаться рядом. Колетт написала Ленор тем же вечером. Это была великая благодать, не только потому, что Кэмпбелл ненавидела телефонные звонки и скорее бы швырнула телефон в стену, чем ответила, если бы она ей позвонила. Но и потому что сообщение было простое, но ничуть не банальное. «Спасибо, что была рядом. Я смогла почувствовать себя живой». Сначала она думала, что ничего ей не ответит, но, выключив и включив телефон, она обнаружила, что печатает в ответ:«В любое время. Если позволишь». А потом и вовсе взглянула на часы и пожелала ей спокойной ночи. Как бы там ни было, ночь у Колетт действительно выдалась спокойной. А вот утро уже оказалось довольно насыщенным. Наконец удосужив прелестную Фавро своим вниманием, оставляю Ленор за закрытыми занавесом и представляю вам картину того, каким именно было то утро для моей французской подруги. Собралась и доехала она до работы, как и всегда, в прочем, это не стоило подробных объяснений (поскольку эта история и без того описана во всех подробностях). На работе же Колетт вызвали к начальству в кабинет, стоило ей перешагнуть порог телестудии. Ей показалось, что ничего в этом удивительного не было: почти каждое утро начиналось для нее у начальника, при чем почти каждое утро она либо терпела его сальные комментарии о ее юбке, либо задирала эту же самую юбку для весьма очевидных целей. Стоило сказать, что она никогда не понимала, почему терпела это. Так жить она привыкла. И вместе со своей привычкой она еще более яростно ненавидела мужчин, насилующих девочек и женщин, ненавидела патриархальный строй и ненавидела киноиндустрию за то, как она ломала таких, как Колетт. Колетт ненавидела внимание, которое ей оказывали, она хотела бы, чтобы мужчины перестали свистеть ей вслед, улюлюкать, как кошке или, того хуже, мыши, и — во имя Богини! — перестали к ней прикасаться, но это уже прямо-таки роскошь. Она задумывалась, была ли какая-то разница между тем, пошла она на панель или в актерство. Талантов у нее не было, по крайней мере таких, чтобы ей за них платили деньги. Она была никчемной и никогда не понимала, за что ее могли бы действительно полюбить. Ее, а не тело, которое ей посчастливилось(скорее наоборот) иметь. Колетт не считала себя достойной, ни успеха, ни любви, ни чего-то хорошего. Она уже давно привыкла запивать алкоголем самые мерзкие приставания. Когда говорят:«Колетт, ты же понимаешь, что надо благодарить за успех», она привыкла закрывать глаза и считать до ста, пока ее не опустошат, до боли в груди, до синяков на бедрах. Она привыкла, привыкла, привыкла... Вся ее жизнь — привычка. Если не так, то как тогда иначе? Как жить, когда ей даже существовать больно? И тем не менее, в то утро, то благоговейное, счастливейшее утро, которое, казалось, было концом, для Колетт наступило новое начало. Морально подготовив себя к очередным домогательствам, она вошла в кабинет, где сидел мрачный мужчина в костюме и пил свой приторно-сладкий кофе. — Ты вчера пропала посреди эфира, — констатировал он так, что ей даже не нужно было отвечать. — Ты знаешь, что это поставило под удар всех нас, и мне пришлось ценой своей задницы закрывать дыры, которые ты создала в нашей лодке? Колетт свела брови и прошла, чтобы сесть напротив него. — У меня начались «эти дни», мистер Нолан, — соврала она, закинув ногу на ногу. Ей совершенно не хотелось даже оправдываться перед ним. Возможно, часть нее устала бояться последствий, и ей просто хотелось поскорее уйти. Нолан только сморщился и достал пачку сигарет, чтобы закурить. — Ты знаешь, что твои женские проблемы не должны мешать нам вести эфиры? Когда ты пришла сюда работать, ты обещала мне, что ты не подведешь меня из-за каких-то глупостей вроде этого. — Я прекрасно помню, что я вам обещала. Но есть обстоятельства, которые от меня не зависят. Повлияло ли на нее общение с Ленор, или это была сила, которую она в себе сдерживала, но Фавро отчаянно старалась не добавить, что эти обстоятельства были вызваны вульгарными комментариями гостя в ее адрес. — Как ты собираешься искупить свою вину? — вопрос с очевидным посылом. Колетт еле заметно подцепила капрон на своей коленке и ногтем уперлась прямо в кожу. — У меня месячные, сэр. — Ты могла бы поработать иначе. Либо же... Она со скрипом пододвинулась ближе к столу и хлопнула по нему ладонью. — Вообще-то, я зашла сказать, что увольняюсь, — сыграла на опережение Колетт, даже не осознав, что действительно произносит эти слова. Нолан, кажется, тоже этого не осознал, поскольку сигарета почти вывалилась из его рта. — Увольняешься? — сальная усмешка расползлась по его губам. — Вот как? Ты смелая. Сначала она вздрогнула, но постаралась взять себя в руки. Ей вспомнилась Ленор, вспомнилась ее железная упрямость, и Фавро подумала, что уж она точно бы не прогнулась под провокациями какого-то урода. — Дайте бумагу и ручку, я напишу заявление. Мужчина долго буравил ее взглядом, словно гадая, одумается она или нет. Но Колетт смотрела прямо на него и не думала о капитуляции. Он не верил, что его послушная игрушка, его любимый трофей пошел против него. Тем не менее, он достал из стола заявление, припечатал его перед ней и снова затянулся сигаретой, с интересом наблюдая. Ручка в руке Колетт дрожала, но она плотнее стиснула ее между пальцев и принялась заполнять заявление. Ее разум был пуст, и ни на секунду в нем не возникало мысли о безрассудности ее поступка. Наоборот, она была абсолютно уверена в правильности своего решения, а такое редко случалось с ней. Наскоро поставив подпись, Колетт бросила ручку и встала. Взгляд Нолана скользнул по ее телу, словно в надежде, что она все-таки осознала свою ошибку. Фавро и впрямь остановилась, но не для того, чтобы разорвать заявление. Когда с ним было покончено, в ней заискрилась какая-то неведомая сила, решительное чувство превосходства. Она отняла у мужчины сигарету, сжала ее губами и затянулась. Все это время ее взгляд оставался прямым, как стрела. Выпустив дым, она отряхнула пепел на документ и пошла на выход, так и не вернув ему сигарету. Нолан сидел там и тупо смотрел на заявление, где лежала кучка пепла и в самом низу красовалось только одно имя: Колетт Фавро. Эту историю великого освобождения Колетт рассказала Ленор, появившись на пороге ее квартиры с коробками китайской еды. Она была так увлечена и, более того, счастлива, рассказывая о своем смелом поступке, что у Ленор не нашлось ни сил, ни желания прерывать ее, чтобы спросить, какого черта она тут забыла. Ей даже было приятно, что Колетт так неожиданно ввалилась в ее квартиру, едва держась на ногах из-за того количества пакетов, которые она несла в руках. Ленор задумалась, не потратила ли она свои последние деньги только на то, чтобы купить весь китайский ресторан в придачу к бутылке вина, которая вот-вот грозила выскользнуть у нее из хватки. Фавро поглощенно болтала, иногда по привычке заменяя английскийские слова французскими и несколько раз точно произнесла возбужденное «charmante». Она смеялась сама с собой, постоянно повторяя, какого вида было лицо у мистера Нолана, и тщетно пытаясь без смеха его изобразить. Ленор следила за ее неуклюжими движениями, как Колетт, увлеченная рассказом, не знала, что делает. Сначала она то ставила пакеты на пол, то пыталась отдать их Кэмпбелл, то снова ставила на пол. В конце концов Ленор забрала у нее бутылку, забрала пакеты и оставила их на столе рядом, с улыбкой слушая радостную болтовню блондинки. Каждый раз, когда Колетт смеялась или запиналась, или начинала говорить:«Oh, chérie!», улыбка расползалась по лицу Ленор еще сильнее, чем раньше, так широко, что ей казалось, она не чувствовала губ. Колетт сбросила свои каблуки возле двери, выдохнувшись, и уселась прямо на пол, но так и не переставала сиять. — Черт возьми, ты хоть понимаешь, какая ты дурацкая? — ласково спросила Ленор, смерив ее взглядом. Колетт от этих слов засветилась еще сильнее. — Не слышала ничего приятнее, — и это было правдой. Женщина сдула с лица волнистый локон, и это простое действие только больше позабавило Кэмпбелл. Прислонившись спиной к дверному проему, она просто смотрела на сидящую перед ней Колетт. — Итак, — наконец начала Ленор, оглянувшись на бутылку вина возле себя, — ты пришла, чтобы отпраздновать увольнение? Колетт зарылась рукой в волосы в поиске ускользающего слова. — Не совсем. Ленор лукаво улыбнулась. — Романтический ужин мне устроить решила? Фавро прыснула, будто бы говоря:«Мечтай», а сама покраснела над этой нелепостью. — Я подумала, может, ты бы могла помочь мне с речью для предстоящего выступления? Точно, выступление. Ленор совсем о нем забыла. Она дернула плечами и отлипла от стены, предлагая Колетт пройти в комнату. — Только встань с пола, пожалуйста, или мы прямо здесь собираемся это обсуждать? Ленор разлила вино по бокалам, и они уселись в гостиной, освещенной приглушенным светом, который делал обстановку уютно интимной. С открытой двери балкона, выходящего на город, было слышно жизнь, и, хотя был еще только поздний вечер, казалось, что за пределами квартиры люди уже уснули или их вовсе не было. Все исчезло, превратилось в шум, и для Ленор существовал только искрящийся смех Колетт, а для Колетт — блестящие глаза Ленор. В этот вечер было действительно приятно разделить заказную еду, и пусть Кэмпбелл не очень любила китайскую кухню, она даже не упомянула об этом, из-за того, какой счастливой казалась ей тогда блондинка перед ней. Это была жизнь. Так Колетт это назвала. Она «почувствовала себя живой». Она дышала, а не задыхалась, и улыбалась она не потому, что так кто-то хотел, а потому что она впервые жила. Если еще ранее не наступило того момента, то это был именно он, когда Ленор осознала абсолютно горячо и искренне, что если Колетт просто продолжит ей так улыбаться, то она совсем потеряется, совсем ослабнет, совсем... влюбится в нее. — Ты талантливая, Ленни, знаешь? — хихикнула Фавро как будто бы в шутку и задела своей ладонью плечо собеседницы. — О, перестань, — к тому моменту их диалога Ленор уже и сама была достаточно счастлива, чтобы посмеяться и отмахнуться. Колетт сдвинула брови, словно обиделась на что-то, и продолжила со всей серьезностью: — Ты чудесная писательница. Тебе тоже надо уволиться, они тебя не ценят. Я же говорила тебе, да? Ленор расплылась в улыбке, но это была смущенная и почти тупая улыбка. Она даже захотела рассказать ей о письме, которое получила на прошлой неделе, но быстро решила, что это глупо и того не стоит. — Спасибо, — прошептала она не так смело, как когда-либо раньше. — Спасибо, Колетт. Колетт намотала на вилку лапшу, втянула ее губами, и этот жест прервал напряжение между ними, которое почувствовала, наверное, каждая, заставив Ленор снова рассмеяться. — Чудачка... — Обожаю твои оскорбительные комплименты, — пробурчала с набитым ртом Колетт, силясь не улыбаться. Ленор облокотилась о спинку дивана и доедала свою лапшу, довольная тем странным, что между ними происходило. Затем Фавро потянулась в свою сумку и достала оттуда небольшой блокнотный лист сложенный втрое. Она убрала фужер с вином на пол возле себя и развернула клочок бумаги, передавая его Кэмпбелл. — Я бы хотела выступить в чем-то подобном. Что скажешь? По-моему, желтый мне идет. Она с гордостью ткнула пальцем в эскиз. Ленор придвинулась ближе и рассмотрела вылитый из мягких изгибов и линий женский образ, облачённый в длинное платье в пол. Небрежные штрихи жёлтым карандашом покрывали всю фигуру безликой дамы, в которой Ленор запросто бы узнала Колетт, представляя ее в этой пышной пенне юбок из хлопка. — Ого, прям Белль какая-то. Колетт застенчиво хихикнула. — «Красавица и чудовище»? — Они самые. Ленор снова посмотрела на эскиз и вскинула брови. — Ты сама это нарисовала? — Нарисовала — это сильно сказано, — смутилась Фавро. — Скорее, быстро набросала. — Очень красиво, — с улыбкой ответила Ленор(из-за нее она стала чаще улыбаться). — По-моему, ты отлично рисуешь. Эти слова смутили Колетт сильнее. Она почти не показывала свои эскизы людям. Ей просто нравилось рисовать одежду и все, это не было для нее чем-то особенным или какой-то причиной для гордости. Всего лишь маленьким хобби от скуки. — Я приду на церемонию, — пообещала ей Кэмпбелл. — Хочу посмотреть на тебя в этом солнечном платье. На какое-то время они погрузились в тишину, вернулись к ужину и только тихо пережевывали пищу, обмениваясь молчаливыми взглядами. Когда Колетт заговорила, ее тон снова стал серьезным: — Я бы хотела очень многое сказать. Там, на встрече. Ленор освободила руки и дотянулась до лежащего рядом с ней блокнота, чтобы приготовиться фиксировать ее идеи. Колетт неловко поерзала в поисках нужных слов, которые хотела сказать. — Понимаешь, надо рассказать о том, что иногда женщин вовлекают в якобы добровольную эксплуатацию их тел... Рассказать, что женщины выбирают такой путь не потому что они хотят, чтобы какой-нибудь бизнесмен склонял их к минету или небезопасному сексу. Они выбирают это из-за безысходности, из-за того, что кому-то из них бывает страшно, а они еще совсем маленькие девочки, или из-за того, что кому-то из них приказали молчать, чтобы не столкнуться с осуждением и ненавистью... Никто ведь, на самом деле, не хочет, чтобы мужчины относились к ним так, будто имеют право насиловать, шантажировать и принуждать. Это не выбор... Понимаешь? Надо написать об этом. Ленор писала так быстро, как могла, чтобы успевать за потоком мыслей Колетт, которая так увлеклась, что даже не обращала на нее внимания. — Некоторые женщины проходят через унижение со стороны мужчин. Не только сексуальное, но и личностное, — откликнулась Кэмпбелл и сделала заметку в блокноте. Колетт с благодарностью ей кивнула и снова задумалась. — Знаешь... — лицо ее переменилось, словно в мыслях она пришла к каким-то сокровенным чувствам и уголкам ее души, которые некому было познать. — Я буквально живу на съемочной площадке, за все это время у меня даже не было мыслей о том, что я могу заниматься чем-то другим. На самом деле, я не чувствую, что я могу быть способна на что-то еще, кроме распоряжения своей сексуальностью. Я думала, раз моя мать считает меня сексуальным объектом для мужчин, значит, так оно и есть. Ленни, она внушала мне, они все внушали мне, что мое тело — лучшее, что во мне есть, а значит, я могу добиться успеха благодаря ему. Ее глаза не покидали лица Ленор, которая бледная и серьезная смотрела на нее в ответ. — Но дело в том, что нельзя добиться успеха через торговлю своим телом для каких-то мужчин, которых едва ли волнует что-то, кроме секса с тобой и денег, которые принесет твоя популярность, если ты будешь послушной. Эти мужчины смотрят на тебя, как на красивую дорогую вещь, как на бриллиант на витрине. Им плевать, хочешь ли ты их, плевать, что тебе будет больно, плевать, девочка ты или взрослая женщина. И дело не в Голливуде, дело не в том, актриса ты или домохозяйка... Мы не имеем смысла, мы просто средство для достижения их целей, для удовлетворения потребностей. — Да, мы... — на вздохе отозвалась Ленор, пытаясь подобрать слова. У нее ничего не вышло. Она почувствовала себя вдруг и на толику не такой же умной, как Колетт. Но это не было острое жгучее чувство, это было воскрешение: что-то ожило в ней, подняло ее прямо к небесам. Ей захотелось обнять Колетт, сжать ее в своих руках, пока воздух не выйдет из ее легких. Ей захотелось вскочить и закричать от переполнявших ее чувств. А потом Ленор ее поцеловала. Сначала она просто сидела и смотрела на нее в забвении, слушала с замиранием сердца, и всех этих эмоций оказалось в ней так предательски много, что она не смогла выразить их иначе, чем через поцелуй. В это мгновение она любила Колетт сильнее, чем когда-либо прежде, сильнее, чем кого-либо другого. Нет, Ленор не отстранилась испуганно, не отпрянула от осознания, что поддалась минутному порыву, потому что Колетт тоже не пожелала, чтобы она это сделала. Воздух между ними наэлектризовался, и Колетт с отчаянием потянулась ближе, желая в неизведанной необходимости прижаться к этой женщине всем телом. Дрожащими пальцами она обхватила лицо Кэмпбелл, и Ленор в свою очередь потянулась назад, увлекая ее за собой. — Тебе не нужен суфлер, — задыхаясь, пробормотала Ленор, ее взгляд скользил по чертам лица Колетт. Фавро приоткрыла глаза и дрожащим голосом спросила осторожно и тихо: — Ты запишешь это в мою будущую речь? Ленор долго думала, что ей сказать. Последствия поцелуя затуманили ей разум, и она могла сосредоточиться только на том, как тело Колетт прижималось к ней в идеальном сочетании. Все, чего ей хотелось, — остаться с ней вот так, не думать о завтра, не думать о карьере, о проблемах с мужчинами, о всех тех мечтах, что были не важны, потому что они были не Колетт Фавро и даже на нее не похожи. — Я запомню, — прошептала Кэмпбелл и снова вовлекла ее в поцелуй. Вокруг них растаял весь мир, они лежали там, на диване в гостиной, путаясь конечностями, двигаясь навстречу друг другу. Ленор чувствовала каждое прикосновение губ и рук Колетт, когда она боролась с преградой ее рубашки. Она видела, как дрожали ее пальцы, боясь упустить момент, все испортить. И поэтому она просто шептала ей, что все будет нормально, что она не исчезнет, если Фавро не будет спешить. Колетт позволила ей проявить инициативу: не взять ее силой, а всего лишь поменять расположение. Ей даже показалось, что будет легче, если Ленор просто возьмет все в свои руки, по крайней мере сейчас, когда Колетт в каком-то конкретном раздрае. Она никогда не спала с женщиной, зато спала с мужчинами, с целой толпой мужчин. Ей не хотелось думать об этой разнице в соотношении, она предпочла бы забыть вовсе о том, как много было этих связей, из большинства которых она даже перестала помнить лица своих «партнеров». Сейчас с ней была Ленор, которую она считала вполне замечательной, которая была здесь не для того, чтобы ее «выебать», а чтобы Колетт почувствовала, что она может быть для кого-то желанной. Ей она доверяла. С ней она жила. Она — ее жизнь. Поэтому,***
На премьеру фильма Ленор опоздала почти на час. Она всегда была до тошноты пунктуальной и ответственной, но в этот вечер ее подвело только ее желание выглядеть презентабельно на фоне всех тех снобов, какие съехались на церемонию. К ее большому облегчению, ей не пришла в голову мысль, что она может влезть в прошлогоднее вечернее платье, которое купила только потому, что мать убедила ее, что оно подчеркивает фигуру. С тех пор Ленор надела его лишь дважды, а сегодня ей хватило мозгов не рисковать своим комфортом ради кучки богачей из высшего общества, до коих она бы не дотянулась, даже если бы подпрыгнула. Тем не менее, она оделась лучшим образом, в большей степени из-за того, что ей хотелось впечатлить не всю толпу, а только Колетт. Как бы показать ей, что она может вписаться в этот мир фанерного блеска и быть ничуть не тусклее рядом со всеобщим сиянием. Собираясь туда, Ленор не думала о том, чтобы все считали ее превосходной, чтобы ее заметили. Ей бы хватило одного взгляда этих карих глаз, и она бы несомненно почувствовала себя принятой. Когда она ехала, уже опаздывая, до нее доходило осознание, как сильно она все-таки боялась этой странной связи с Колетт. Она никогда не чувствовала себя такой слабой в своем эгоизме, в своих неоправданно высоких ожиданиях, которые касались не только ее самой, но и людей вокруг. Ленор всегда задирала планку, а потом разочарованно удивлялась, почему окружающие не такие, какими она желала их видеть. При встрече с Колетт она не терпела ее, потому что не могла добраться до нее, до той вершины, на которой Колетт стояла. В начале она действительно хотела ей обладать, потому что Колетт Фавро была для нее кем-то, вроде идола. Она была идеальной, была красивой, была успешной, а главное, ей все доставалось просто так. Но потом Ленор поняла, что Колетт не купается в славе, она в ней тонет. И камень, который тянет ее на дно, привязали ей к шее мужчины, она просто позволила им это сделать, потому что ее научили молчать. Колетт пожертвовала собой, ради того, что Ленор считала идеальной мечтой. И Ленор думала: могла ли она пожертвовать этой идеальной мечтой ради Колетт, ради той жизни, которая могла ждать ее, если бы она просто согласилась улететь во Францию? Колетт была ее слабостью. Даже сейчас, после всего, что произошло между ними, Кэмпбелл со стыдом признавалась, что Колетт и в этом стала частью ее кредо. Ленор боялась вообразить, что только произойдет, если она позволит Колетт быть рядом, позволит ей увидеть все некрасивые стороны своей души, сделает ее центром своего мира. Что будет, когда потом Фавро просто уйдет? Что тогда станет с ней, если она допустит оплошность и станет от нее зависима для такого очевидного и убийственного финала? Ленор станет слабой и податливой, она умрет, потому что рассудок никогда не позволял ей выбирать людей в жертву собственных желаний. На церемонии было множество людей, все они толпились возле сцены, слушая речь, которую произносила, судя по всему, та самая Камилла, создательница фильма. Ленор, в черном брючном костюме, пошла мимо многочисленных женщин всех возрастов, связанных разве что тем, что они были богатыми, и протиснулась поближе к презентации. Ее взгляд искал Колетт, и интуитивно она ожидала увидеть ее именно на сцене, потому как чувство предвкушения не давало ей волноваться, что она уже пропустила речь, ради которой и ехала сюда. Чужой голос говорил спокойно, не особо воодушевляюще, хотя публика и слушала с вниманием. Камилла твердила что-то о том, что фильм был снят скорее множеством женщин, чем только ей одной, что этот проект — целиком и полностью заслуга ее подруг и матери, некой миссис Глин, щедро отсыпавшей им денег на реализацию. На сцене Колетт не оказалось, как и за ее пределами. Ленор почти разочарованно застыла на месте и осмотрелась еще раз: не было ли где-то поблизости сияющего желтого платья диснеевской принцессы. Конечно, подумала она, яркие женщины должны появляться на публике ярко. Ради такого Кэмпбелл могла бы побыть терпеливой, у нее это отлично получалось, когда она очень хотела. Она не особо боялась показаться незаинтересованной, тем более тогда, когда вокруг была лишь толпа богачей, которые считали долгом своей жизни посещать миллионы подобных встреч каждый день, а единственная женщина, ради которой она была бы и вежливой, и милой, и, может, даже искренней, сейчас отсутствовала. Поэтому Ленор дотянулась до телефона и открыла свой почтовый ящик, проводя по экрану в поиске того самого письма от журнала. Сначала думала, что отмахнется и вернет мобильник в карман от поспешных и импульсивных решений, но рука сама по себе начала искать в интернете официальный сайт, чтобы проверить, насколько лохотрон все это. Просто из любопытства, честно же. Нет, не было совсем никакого чувства изумления, когда почта, указанная на сайте, совпала с той, с которой пришло письмо. Ленор только тихо охнула и почувствовала легкое давление в животе. Это было странно, но приглашение, эта чертова удача (или как иначе ее назвать?) были абсолютно реальными и происходили именно с ней. — Вот ведь пиздос, — прошептала она. А потом она услышала имя Фавро, названное перед шквалом аплодисментов. Убрав телефон в карман брюк, Ленор заставила себя забыть о письме во второй раз и похлопать, переключившись на сцену. Теперь женщина совершенно точно ощущала себя прилипшим к телевизору ребенком, который ожидал вечернего эфира мультиков, потому что от предвкушения она поддалась вперед. Не будь это официальным мероприятием, нацеленным на женщин, среди которых она была чужой, Кэмпбелл бы заскандировала что-нибудь почти такое же дурацкое, как «это моя девочка!». Но это была не ее девочка, и ей все-таки было стыдно кричать что-то подобное. Колетт появилась перед ней, и Ленор отчаянно постаралась подавить вдох. Она действительно выглядела волшебно. Платье, точь-в-точь как на том рисунке, цвета солнца и лимона, льющиеся по плечам струи светлых волос. Колетт искрилась золотом. Все в ней было правильно и грамотно: открытые плечи, колье из бриллиантов на шее, но самым главным, все-таки, было ее платье. Ленор наблюдала открыв рот за тем, как шелестели ее юбки, когда она выплывала на сцену, как хлопок целовал ее голени, когда она шла, ее грудь — когда она дышала. Это была красота всего человечества, это была стойкость всех воинов, это было страдание всех мучеников, это была любовь. Больше всего Ленор сожалела, что Колетт не видела ее в толпе. Тогда бы она знала, как много Кэмпбелл чувствовала там от одного только взгляда на нее, тогда она бы заметила этот блеск, это неподдельное изумление в ее глазах. Колетт подошла к микрофону, разгладила складки на юбке и заговорила, ее голос сначала дрожал: — Добрый вечер. Возможно, это покажется вам эгоистичным, но я бы хотела начать свою речь с тех событий, что произошли почти двадцать лет назад. Я долго думала, могла ли я жаловаться на то, что терпела. Не знала, могу ли считать себя достойной говорить правду, не осудят ли меня за это, не посчитают ли мою историю незначительной на фоне всего, что происходит в мире с миллиардами женщин. Она нерешительно улыбнулась горько-сладкой улыбкой. — Я даже не знала, заслуживала ли прийти сюда и говорить об этом. До сих пор во всем произошедшем со мной я винила только себя. Киноиндустрия была моим миром, в двенадцать лет я уже начала краситься, мне наносили тонны тонального крема, рисовали новое лицо, ради того, чтобы я понравилась мужчинам, которые бы платили за меня. Я почти не училась в школе, потому что пять раз в неделю я ездила на кастинги или съемки, посещала уроки вокала и хореографии. Мое обучение происходило дома, где кроме гувернанток и прислуги не было никого. Сейчас мне двадцать шесть, вы можете сказать, что я имею все, я живу лучшую жизнь. Но знаете что? Это даже не жизнь. У меня есть только одна настоящая подруга. Она сказала мне:«Мы теряем себя, блекнем, чтобы кто-то сиял в свете нашего успеха». И я ей верю. Красоту можно купить за деньги, но правда в том, что она ничего не стоит. Мне говорят, что я идеальна, что я любима, но они даже не знают, кто я такая. Кто я под слоем макияжа, под этим дурацким золотым платьем, если не смотреть на мое тело, а заглянуть в душу? Что тогда там можно увидеть? Я вам отвечу: ничего. Во мне нет ничего, за что меня можно любить, я пуста, я ничего не стою. Но их, тех, кто смотрит на нас, как на украшенья, это не волнует. Они хотят только одного: чтобы мы улыбались, чтобы мы приносили им кофе в офисы, чтобы мы вели себя сексуально и мило, потому что тогда нашим телам будут поклоняться, нам будут свистеть вслед, за нас будут платить, чтобы только еще больше напомнить нам о зависимости, в которую мы попадаем. Мы не говорим о том, что многие из наших сестер под давлением мужчин и даже родственников начинают думать, что цель оправдывает средства. А на самом деле... В мире нет рая. Просто нет. Ни в Голливуде, ни на телеке, ни там, где нас даже не было. Не для женщин, не там, где правят мужчины. Точно не на Земле. Ленор чувствовала: она плачет. Но Колетт не плакала, отнюдь нет. Она гордо стояла там, и ее голос даже не дрожал. — Дело не в кино. Дело в системе. Вы можете быть актрисой, вы можете быть журналисткой или просто матерью. Если мужчины продолжат стоять на вершине иерархии, то неважно, где мы и откуда. Мы все идем в одном направлении. И в этой боли мы едины. То, через что пришлось пройти мне, может случиться с любой из нас. Моя история — лишь одна из многих. Но то, что всех нас объединяет, — это наша боль, наше страдание и наше желание независимости. Нам пора обнажить зубы, но в этот раз не для того, чтобы улыбнуться. Ленор закрыла глаза. Зал рукоплескал. По щекам Кэмпбелл текли слезы поражения. Она не достойна. О нет, она не была достойна этой женщины. Она собиралась оставить Колетт позади, думала, что сможет честно и легко сделать это. Но она не могла. Ленор поняла, что если сейчас она увидит Колетт, если откроет рот, чтобы сказать, что боится в ней утонуть, то она возненавидит саму себя. Ей нужно было принять решение. Ее терзали страх и сомнения. Ленор знала: она должна, ради себя, ради своей мечты. Однако сказать об этом Колетт, нет, этого она сделать не могла. Это было чересчур. Это было убийственно. Ей бы пришлось выстрелить в Колетт из пистолета признания, а затем прострелить самой себе голову. Загвоздка была лишь в том, что пуля была одна. Она не дождалась, пока Колетт спустится со сцены; она понеслась напролом сквозь толпу туда, где был выход на свежий воздух. Ленор думала, что задыхается. Если бы она встретилась с Фавро взглядами, то ни за что бы не смогла осмелиться и уйти. А так, как вышло, будет лучше для них двоих. Ленор знала, что эта связь, эта зависимость ляжет на них тяжким бременем. По крайней мере, на Колетт, если в один из дней окажется, что Ленор не хотела ее, а просто почувствовала себя нужной. Но сказать это, глядя ей в глаза, Кэмпбелл ни за что бы не смогла. Она бы не смогла вынести снова это разочарование, эту боль в темном омуте ланьих глаз. Она не хотела знать, что сделают с Колетт ее слова о том, что она слабачка, что она боится, что все это пройдет, что, может, она ничуть не лучше, чем все те мужчины, потому что у Ленор множество грехов, ни один из которых она себе не простила. И это станет еще одним из них. Она сбежала, оставила позади Колетт, которая была американской мечтой родом из Франции, даже и не предполагая, что она была всем, о чем когда-то мечтала Колетт.***
У историй есть замечательное свойство кончаться. Но как закончилась эта сказать нельзя будет ни сейчас, ни через день, ни даже через год. В таком случае, ее конец еще не наступил, так ведь? Пути Ленни и Колетт разошлись так же внезапно, как они впервые встретились, еще не предполагая, что в один из дней прощание станет для них самой тяжкой ношей жизни. Что случилось после той ночи, когда Колетт в отчаянии искала Ленор среди незнакомок, спешащих выразить ей свое восхищение? Да в общем-то, ничего не случилось. Наступило утро, мир жил точно так же, как он жил до побега Ленор. Погода в Лос-Анджелесе все еще стояла жаркая, люди суетились и спешили. Все было точно таким, как если бы Ленор вообще не было. Она просто исчезла. Но не для Колетт. Будет ложью сказать, что был день, когда Фавро не вспоминала бы о Ленни с той самой ночи. Не с ночи, когда она ушла, но с ночи, когда они целовались на диване, когда их тела нуждались друг в друге, а души были едины. Куда бы она ни ушла, эта потеря оставила в сердце Колетт дыру. И она знала, что ей придется заполнить ее хотя бы чем-то, чтобы снова пытаться существовать. Но жить... жить — это слишком сложно, правда?
Примечания:
Пупупу... Как-то так. Это моя первая завершенная работа, которую я от корки до корки продумала сама. Хотя... сказать, что она завершена в полной мере нельзя. Этот своеобразный очерк является лишь меньшей частью, крохотным приквелом или даже вступлением к полноценной работе. Это только первый шаг на пути героинь к чему-то более грандиозному и, в конце концов, похожему на финал.
