Нездоровые врачи и разумные пациенты

      Множество порезов; отдышка; неконтролируемые слёзы; мнимое спокойствие; испуг без причины; слабость в теле; дрожь в ногах… Медсестра старательно выводит буквы, пока Иван думает, что пора бы купить новые ручки. На его лице появляется улыбка, когда новая, только прибывшая пациентка, поднимает на него остервенелый взгляд. Он подходит ближе, останавливаясь рядом, но не слишком близко, — это правила. Сюда, в их непростую больницу, не помещают тех, кто не опасен, — абсолютно все равно, наносишь ты вред себе или людям, что вокруг тебя. Просто последние уже не остаются в больницах, их сажают в тюрьму. — Здравствуй, – возможно, формальности не нужны, по документам, они почти одного возраста, — я Иван, твой лечащий врач, а как зовут тебя? Розовые волосы дергаются, вслед за хозяйкой. Те словно выцвели, секущиеся кончики неприятно лезут в глаза девушке, но та даже не моргает. — Мизи… – голос получается тихим, хриплым, Иван чувствует спиной, как пожилая женщина напрягает слух, хочет было уже кивнуть, чтобы дать ей понять, что та в рассудке, помнит свое имя, а не чьё-то, но вдруг пациентка повторяет ещё раз, громче, надрывая связки, — меня зовут Мизи. Ручка сзади вновь начинает терзать бумагу, Иван продолжает, перебивая своим голосом этот неприятный звук. — Буду рад с тобой работать.

|||

      Напыщенный; руки сложены на груди, оборонительная поза; нервничает; подбит глаз; костяшки содраны; одежда зано- — Хватит, как подопытную крысу оценивать, блять! – медсестра не успевает дописать, ручки так и не купили. Остервенелые слова звучат сдержано. Иван мягко перехватывает из чужих рук блокнот, разрешая идти. Сегодня он справится сам. Смотря на уже записанное, добавляет:       Агрессивный; что-то скрывает; не сдержан в эмоциях и словах; интересный; — Я же сказ- Мужчина захлопывает большую медицинскую карту, пациент порывается встать, но усаживается обратно, когда к нему навстречу подходит Иван. Страшно? Он, как врач, не знает, как именно ему предстоит выглядеть в такие моменты. — Здравствуй, – на лице появляется недоумение, не стоит обращать на подобное внимание, — я Иван, твой лечащий врач, а как зовут тебя? «Тилл», своего имени не называет, скалится, хохлится, отодвигается, хоть он сидит итак далеко. — В чем смысл этого? Ты, дорогой мой, «лечащий врач», все знаешь и без этого, – мудрёный и глупый тон почти корежит его улыбку, но Иван сдерживается. — Откуда же? Мы видимся впервые, – он улыбается чересчур жестко, выступающий зуб давит на нижнюю губу. Возможно, ему стоит жалеть о том, что в подростковом возрасте, так и не поставил брекеты. — Иван, – этот парень улыбается, поднимает голову, волосы открывают уши, в которых показываются не зажившие проколы, — ну мозги не еби, думаешь, никто не знает о ваших идиотских способах проверки личности? — Твои познания сияют, – прикрывая глаза, он неоднозначно ловит себя на том, что заступается на сладком тембре и проколах, — позволь узнать имя такого гения. Внезапно, тот скалится, зарывается в волосы ладонью, выдыхает длинно, — пытается успокоится? — Меня, – сквозь зубы голос звучит приглушенно, — зовут. Тилл. Его скомканный тон напоминает не прожёванный кусок мяса в горле, — в целом, так можно даже умереть, задохнуться, подавиться. — Я знал, что лесть лучший инструмент в этом мире, – не то, чтобы это вырвалось неосознанно. Чужое перекошенное лицо заставляет продолжать. Иван не следует правилам, протягивает руку, будто за знакомство, — буду рад с тобой работать. Каждого из людей доставляют сюда в разном состоянии, — если в спокойном, то это повезло. Можно провести первостепенную проверку сразу, — как зовут, сколько лет, насколько психика в шатком состоянии и в какой мере «ты» в порядке. Никто не задумывается о важности этих вопросов, — перед тобой может стоять патологический лжец, или человек, чьи личности каждый день сменяют друг друга. С этими вопросами ты строишь опору и вычерчиваешь грань. Это столько же прекрасно, сколько и небезопасно. Жизнь, в целом, опасна, — каждое знакомство даёт нам дополнительный уровень и повышение сложности. Вернее, будет сказать, — каждое, достаточно долгое знакомство и заинтересованность. Связывать игры и жизнь, может быть и неправильно, — но это самая простая аналогия. Будь все вокруг новеллой, а люди — персонажами, Иван бы, как главный герой, не хотел читать ещё больше скучного текста, с односторонними репликами и одинаковыми ответами на все. Если бы, это была любая другая игра, где например, нужны союзники, разные способности, — он бы просто раз за разом умирал, заставляя пробуждаться эффект Сансары и взвывать, от усталости происходящего. Хотя когда такое было? А все произошло из-за того, что качать и других персонажей тоже, вкладывать в них силы и средства, — было бы слишком муторно и бестактным расточительством. Неважно, какая именно игра и ресурсы, что ты тратишь. Иван ещё в детстве знал, что по-другому не получится, — да и люди, ему нравились. Сойти с ума из-за одиночества, гораздо страшнее, — из-за недоверия, чувства, что ты постоянно в опасности, гораздо страшнее, чем погибнуть от рук человека. Тилл отбивается от его руки, рьяно отводит взгляд, бурчит под нос: — Терпи… Иван вполне себе знает, как выглядят слова, сказанные самому себе. Поэтому весело отвечает: — Кого? Не волнуйся, я терпеливый человек, тебя вполне вынесу. Тот злиться, в его глазах горят бешеные огни, переливаются меж собой, грубо вытесняя красивый оттенок глаз. Тилл встает, но Иван не дергается. На него могут надеть смирительную рубашку, сцепить руки за спиной, внезапно оторвать от земли и отнести в изолированную от всех палату, но этого никто не делает. Без знака. Опыт работы дает о себе знать, — настолько, что вряд-ли кто-то сможет подумать, что ты тоже сошел с ума, пока находился среди всего этого. — Меня бесит твоя рожа, – Тилл тыкает пальцем, в воздухе обводя его овал лица, — мне могут поставить кого-то другого? Данная просьба почти взывает к смеху. — Если мои методы лечения тебе не подойдут… Не успевая договорить, человек перед ним вдруг ещё больше съёживается, он перебивает, громко четко. — Я здоров! – его слова отдаются стуком в черепной коробке Ивана, но последний стойко игнорирует это. — Конечно, – легко соглашается, пока Тилл мотает головой, выглядит беспомощным почему-то, подходит ближе нарушает правила. — Нет! Это правда, – глаза слезятся, кусая себя за губы несколько раз подряд, он хватает Ивана за больничный халат, — я здоров… — Никто не сомневается, – хватка Тилла не сильная, но не то, чтобы особо приятная. Каждый из них, по-своему «здоров». Потому что, не бывает полностью разумных людей. Всем психологам, нужен свой психолог, — всем врачам, свой врач. Самолечение и самодиагностика, всегда были злом, — но Иван не может рассказать об этом Тиллу, поэтому слушает безрассудные устои. — Она тоже… здорова, – шепот почти не слышный. Парень все-таки отпускает руки, вытирая «грязные» пальцы об собственную одежду. Иван улыбается, не трудясь поправить халат, что смялся под хваткой. Вдруг, к нему возвращается давно забытое, — хоть и не намеренно, — чувство, что он хочет помочь. Даже если Тилл «здоров», — все спустя время определиться.

|||

В первую же ночь, Тилла помещают в изолированную от других палату. В больнице стоит стойкий плач и гул, пока парня скручивают и уводят. Разбитый нос, кровь смешанная со слюной. Иван второй раз за день извиняется перед директором, за собственную безалаберность, — в первый раз за то, что нарушил правила, перешёл линию и протянул руку, когда это запрещено. Ему делают выговор и грозятся урезать зарплату, потому что слишком мало принял мер. Работникам часто приходится ночевать прямо за столом и бумагами, — либо, уснуть не получается, из-за криков, что не скрывают мягкие стены или, то и дело, беснующихся пациентов, которые стучат в двери, чтобы их выпустили. В какие-то случаи приходится работать ночью, например, как сегодня, — нужно выяснить по-быстрее, что случилось, ведь у людей с неустойчивой психикой может быстро все меняться. Завтра они переспросят ещё раз, но более важна точка зрения, что была высказана на эмоциях. «Пострадавшим» от кулаков Тилла, займется Суа, — за что ей кстати, огромное спасибо. Она собиралась уходить и вполне себе могла игнорировать все происходящее, но осталась. Тилл все никак не может отдышаться, даже спустя пятнадцать минут. Иван открывает дверь, почти трепетно зажимая в кармане успокоительное. Мало ли, что может произойти, — на всякий случай. Нужно настроить парня на диалог, — это казалось бы, почти невозможно, но тот сразу встречает его красноречиво: — Не трогай меня, – уж очень устрашающе, прямо страшно. — И не собирался! – Иван не уверен, что из его уставшего лица можно выжать хоть каплю доброжелательности, — всего лишь, хочу задать несколько вопросов. — Я не буду отвечать, – категорично мотает головой, — пускай бедный и несчастный отвечает на ваши тупые вопросы. Ему пригодится, только, не забудьте ещё принести азбуку, книжки за второй класс, ещё слух проверить, блять… — Тилл, – называемый дёргается, видимо, от того, что к нему обращается тот, кто считает его «нездоровым», а что поделать, выбора к сожалению нет, — зачинщик был ты, значит, это ты, «бедный и несчастный». — С хуя ли? Я, блять, хотя бы не рыдаю, как девчонка. — Плакать это нормально, – под словами, сидящий опускает плечи, звучит почти примирительно, — злиться тоже. «Ненормально», это держать все в себе, а после высказывать эти эмоции в усиленной форме. Давление в виде: «Ты же здоров», остается за зубами. — Я не держу, он меня просто взбесил. — Почему? Тилл усмехается. — По камерам посмотрите… — У меня плохо развита зрительная память, расскажешь, что произошло? – наклоняясь чуть ближе, он вытаскивает ладони из карманов, убирая их за спину. Тот молчит, рьяно теребит одежду, вдруг, смотрит в лицо, мурашки по телу проходят, даже не смотря на то, что взгляд вовсе не обезумевший. — Я здоров, – и в это даже можно поверить. Иван забывает ответы, смутно перебирает пальцы, Тилл продолжает, неожиданно спрашивает: — Ты… и остальные, вы здесь ночуете? Вопрос выводит из некоторого ступора, заставляя по-театральному протянуть букву «м» и только после этого пожать плечами, выдавая лишь что-то похожее на ответ. — Вообще-то, нет, – подавляя зевок, он только выдыхает, — все вокруг просто хорошие сотрудники. Тилл пронзительно держит его на месте глазами, словно оценивая, складывается ощущение, что щас тот выплюнет: «Сотрудники, что хотят сгрести побольше бабла», Иван возразит, потому что, как же ты мог так подумать? После чего вновь заведя нужную тему. Тилл рушит его планы: — Я не буду извиняться. Слишком быстрый скачок тем, вдавливает в мозг Ивана сильную и грубую усталость. А завтра снова, говорить… Разговаривать. — Не перед тобой, не перед тем мудилой, – ловя вопросительный и, достаточно удивленный взгляд, Тилл с явной неохотой «оправдывается», — тот парень заслужил, а ты сам выбрал такую работу. Иван не сдерживается, — и тихо смеётся. От правды, от абсурда, от такого пациента, от того, что он посчитал, что здесь могли бы быть уместны извинения, а после от того, как тот непонимающе возмущается. — Что? Что я сказал? Иван успокаивается, только спустя минуту, потирает глаза, даже кажется проснулся. — Так у тебя, на самом деле, очень развита эмпатия, раз ты подумал о том, что мне могло быть плохо. — Чего блять? – Тилл даже подскакивает, — ты такую-то хуйню несёшь, идиотские выводы, я же сказал, что не извинюсь… Его лицо стремительно краснеет и Иван примирительно наблюдает: это будто, странно, ну, не должно что-то такое, вызывать улыбку, искреннюю, настоящую, он ведь на работе. — Я верю, что ты не просто так бил, – тон голоса приобретает серьёзность, — но можешь объяснить, откуда у тебя такое обостренное чувство справедливости? Из чего оно исходит? Не смотри на меня так, знаешь, даже у самых страшных и опасных преступников есть свой адвокат. — Ну спасибо, засадите меня ещё и в тюрьму… — Это просто пример, считай, почти шутка, – Тилл вздыхает, всем видом показывая, что ему не особо смешно. Вообще-то, в каждой шутке, есть доля правды, ударился бы тот об пол, мог бы получить сотрясение, а может, что похуже. — Он просто полез туда, куда не надо, я вообще не хотел с ними общаться, с этими ебнутыми, – смыкая руки в замок, он для чего-то сравнивает глупость и психические расстройства, — тупой, не смог догадаться, после слов. — Поэтому, ты решил донести слова через кулаки? — Я… – видно, как до него доходит понимание, что он не прав, но свое дело делает гордость, — я пытался… Да блять. — Он трогал тебя физически? – Иван замечает, что в руках Тилла просматривается дрожь и снова пихает собственные ладони в карманы. Поближе к успокоительному. — Какая, нахуй, разница? – пытаясь унять дрожь в теле, тот совсем не следит за языком, — меня так воспитывали, я не хочу доносить до них, тем более до них, свои слова, которые они не потрудились услышать с первого раза, пускай хоть затопится, мне вообще насрать. Молча жалея, что не с собой ручки и бумаги, Иван вслушивается в слова, которые были сдержаны до этого. — Ты говоришь… «Плакать нормально». Это не вопрос, но он все равно кивает. — Я здоров. Он ждет ещё несколько мгновений, пока тот скажет что-то ещё, но в конечном итоге тишина в палате не прерывается, а Иван уходит, запирая за собой двери.

|||

Сегодня Мизи впервые за долгое время улыбается, — это прогресс, он не может не улыбнуться в ответ и это сохраняется вплоть до следующего пациента. Тилл складывает руки на груди, стараясь не смотреть на него, тот выглядит каким-то обеспокоенным. Конечно, они могли бы поговорить и об этом, но здесь, к сожалению или счастью, тему разговоров тебе никто не даёт выбирать. Не здороваясь, Иван даже не спрашивает, как у него дела или, как спалось, этого все равно сейчас не нужно, особенно с Тиллом. Видимо, тот понимает ‘ценность’ таких вопросов, поэтому намеренно игнорирует каждый раз. — Тилл, – у его «собеседника» покусанные губы, тот кусает их ещё раз, слыша вопрос, — что для тебя «любовь»? Этот вопрос всегда задаётся по-разному, с разным посылом и ‘последствиями’, — как бы это не звучало, — возможно, поэтому, даже сам «лечащий врач» спустя столько времени потерял значение среди всего этого, а в голове лишь неотесанные обрывки, говорят, как правильно. Что значит то, или это, для чего, зачем, почему, — раньше, ему казалось, что все эти вопросы бессмысленные, как и сама ‘любовь’. Ну, сейчас это данность, так должно быть. Глаза напротив странным образом загораются, — и тот даже меняет позу, складывая руки вместе между ног, уши внезапно загораются, а Иван уже давит ручкой на исписанные листы. Он будет писать не глядя, потому что, так проще для них обоих; может быть, только почерк слегка пострадает. Тем менее, не смотря на то, что он ожидал чёткий, такой же, как и реакция, ответ, Тилл быстро стушевался, отмахиваясь: — В каком именно плане… Как чувства или… Ну. — Для тебя. Прокашливаясь, Тилл кажется понимает, красноречиво все выдавая своим смущенным лицом. — Иван, – его глаза скользят по лицу называемого, — я творческий человек… Рисую и играю на гитаре… Даже спеть могу… — Я бы посмотрел, – лепечет он, улыбаясь и пытаясь расположить, чтобы тот продолжал. — Ага… Просто, ну, понимаешь, для меня любовь много, что значит, – сглатывает, — но, если выделить… Я-я люблю од-дну девушку… Торопливые и пылкие слова пробегают дрожью по буквам и слогам, заставляя Тилла сбиваться и неуверенно падать, собирая все вновь в кучу. Иван бы удалил буквы из жизни, только чтобы тому было легче выражать свои эмоции. — Она очень красивая и добрая, – кивает сам себе, перебирает пальцы, — я бы хотел нарисовать её снова… Без лишних телодвижений, Иван вырывает листок и протягивает Тиллу вместе с ручкой. Он слегка робеет и медлит, пока принимает бумагу, бормочет: «Спасибо» и не теряя времени, принимается рисовать. Почему-то грустнеет. — А что было насчёт её? – пробует Иван, перебирая варианты. Тилл почти роняет ручку, направляет грозный взгляд на него и вновь берётся за дело, вкрадчиво и неторопливо проговаривая, чтобы не сбиться. — Не знаю… Надеюсь, она считает меня другом, хотя я не уверен, что… Ну, – вздох, — мог ей помочь… Пытаюсь исправиться… — Каким образом? – так как, его ручка, теперь во власти чужих рук, Иван развлекает себя тем, что правомерно проходится по Тиллу. Тот услышав вопрос, как-то напряженно поджимает губы и отвечает только спустя пол минуты. — Это неважно, – шипит, трясёт инструмент и жалуется, — ручка плохо пишет. Таким образом, он понимает, что диалог об этой загадочной девушки закончен, переходя к более животрепещущей теме, его сердце пропускает удар. — Что насчёт семьи? – совершенно скучающе, он теребит место, где на рукаве медицинского халата вылезают нитки. — Связать семью и любовь это сложно, – Тилл облизывает пересохшие губы, он не выглядит тронутым или раздражённым. У Ивана в голове вспышками появляются отрывки: «Меня так воспитывали, я не хочу доносить до них, тем более до них, свои слова, которые они не потрудились услышать с первого раза», — и поэтому он продолжает искать проблему и корень там, где это легче всего. — А ты попробуй не связывать. — Никогда и не пытался, – усмехается Тилл. — Даже в детстве? — Детство, это одно, – пожимает плечами и отрываясь от рисунка, поднимает глаза, — не хочу находить сейчас подвоха в твоих словах, но, в любом случае, я здоров. Иван почти удрученно вздыхает, но сдерживается, — Тилл здесь уже несколько недель и он повторяет это зачем-то каждый раз, он встречался с разными людьми, у которых мания на одни и те жи действия или слова, но этот парень вроде не простейшее, вроде не страдает аутофагией. Возможно, не самый лучший пример. Можно было привести в пример: «Обсессивно-компульсивное расстройство» , но, не зря же, ему приходилось зубрить биологию? — Как считаешь, здоровые люди, любят свою семью? — Как я могу любить свою семью, если у меня её нет? – настаивает тот и, Иван знает, что он врет, да и Тилл, наверное, тоже это понимает. Конечно, если они говорят про что-то не на физическом уровне, то можно сказать, что «нет». Но, когда он работает с такими вещами, ему предпочтительней считать, что на духовном уровне, в целом, нет ничего, — хоть его и не спрашивали. — Знаешь, есть много книг, где люди, будучи даже не связаны родством, кровью и плотью, называют друг друга братья и сёстрами. Есть то, что даже не связанно с чем-то живым, но люди называют это «дом». — Разве это не разное? — Почему бы и нет? Будь то творчество, котик, собачка, или человек, если это вызывает у тебя положительные, а может и не очень, но чувства, ты вполне себе можешь. Часто говорят: «Родители не те, кто родили, это те кто воспитали». А характер в нас, воспитывает не только мама и папа. Обычно не позволяет себе таких речей, — возможно, он переусердствовал… Говорить должен Тилл, а не «лечащийся-и-безусловно-профессиональный-врач». — Зачем так усложнять… – выдыхает парень, следуя за мыслями Ивана. — Хочу, чтобы ты не видел подвоха в моих словах. Он ждет, когда тот после паузы воскликнет: «Блеф!»; а после уйдет из кабинета, забрав ручку с собой. За ручку конечно обидно. — …Ты видимо, очень любишь свою семью, раз так крепко об этом задумывался, – хаотичность чужих ответов поражает с каждым разом больше. Иван неловко смеётся, даже не понимая с чего. — Наверное, – говорит, внезапно замечая за собой, как голос снизился на тона два. — Извини, – играет ручкой с пальцами и Иван невольно ловит себя на фантазии, что даже не смотря на то, что в халате сидит он, Тилл выглядит специалистом, с этой бумагой и ручкой… Наверное, он бы вполне себе мог обмануть всю больницу, а Ивана запихнуть в палату для пациентов с «особым» случаем, — и все это, при том, что он работает здесь уже лет пять. Впрочем, не то, чтобы это сильно доставляло неудобств, может быть, Иван бы согласился добровольно, при условии, что его руки скрутит, не кто иной, как Тилл. Оставит на его запястьях некрасивые и фиолетовые синяки, — но это принесёт только удовольствие, потому что у него был бы ебучий и искорененный диагноз под названием: «Садо-мазо — на все времена и поверхности». Сглатывая, Иван возвращается к реальности, трогает лицо, словно от усталости, но на самом деле, он проверяет, не остались ли слова, не проявились ли на лбу, — было бы неловко. — Не извиняйся, если хочешь, можем посвятить отдельный день, когда я расскажу тебе о себе, – добавляет ехидное, — «как же я выбрал такую работу?» Тилл фыркает: — А так можно? — Лечение назначаю я, поэтому, если это будет нужно, то да. Расскажешь мне о своей семье? Зелёные глаза сверкают любопытством, от этого почему-то сверкает сердце. — Да. И тот рассказывает: ярко, умело управляясь со словами и подавляя улыбку. А в конце занятия, не обращая внимание на лист с бумагой и ручку, что покатились на пол, — просто молча, просит его подняться, обнимая так крепко, что не получается не оставить руки на спине в ответ.

|||

Иван готовится основательно, — неясно, почему, зачем и как, но ставит им две кружки под чай, решая уже полностью игнорировать «правила», с тем, что его пациентам, нельзя давать не ручку (риск того, что Тилл бы вколол себе эту ручку куда-нибудь, хоть и мал, но есть), не тем более, кипяток. Возможно, все происходит из-за того, что Иван не ожидал этой встречи, — жаль, что его обещания имеют «силу» и их нужно исполнять, — или из-за внезапно качающихся нервов, — удивительно, что те вообще остались, — ходуном в нем и на теле тоже. Раньше, у него была привычка заламывать пальцы, — не хрустеть, но на грани, — а все предметы, что оказывались в руках, быстро теребили, из ладони в ладонь, итак по-новому. Было что-то успокаивающее в этом. В детстве, — и вплоть до подросткового возраста, если честно, — совал их в рот, «грыз» костяшки и, в особом задумчивом состоянии, мог нечаянно даже прокусить, — зубы острые, проверено на себе, получается… Так вот, хоть и последнее из его жизни ушло полностью, первое, как по команде, вернулось спустя года. Теперь руки нельзя держать пустыми. Это противопоказано. Это даже не было чем-то «плохим», просто, теперь это принцип, — если уж и ушло, то пускай не возвращается. Тилл наоборот, выглядит каким-то азартным, — игра под названием «Иван и его мысли», может быть и веселая, но это может навредить здоровью, лудомания плохо, честно. Не то, чтобы это была отговорка от допроса, — просто предостережение. — Привет, – выдыхает Иван, пододвигая кружку, — как дела? — Это странно, но я в предвкушении. — Почему странно? — Потому что, мать его, будто ты страннее всех здесь, а мне это интересно и даже заводит. Он проницательно молчит несколько секунд. Тилл покрывается румянцем, — если так можно обозвать его красное лицо. — Я имею ввиду… Какого хуя, уже с самого начала объясняюсь я, если это должен делать ты? — Хорошо-хорошо, – усмехается Иван, опуская глаза на свои руки. Следит за ними. Сидеть. Или что они делают? Лежать. Точнее… В целом, если бы он был псом, возможно, это бы подошло, — и с чего мне начать? — О-о, – Тилл кажется трепещет, власть в его руках, — что для тебя любовь, Иван? Хмыкая, он отвечает сразу: — Не знаю. Хмурясь, из его рта кажется, неконтролируемо вылетает стойкое: — Блять? Иван прячет улыбку за кружкой, пожимая плечами. — А семья? Ну, че ты мне там втирал про любовь везде и всюду? Сглатывая, он только на секунду наслаждается теплом, что разливается по телу. А потом снова возвращается в суровое першение в горле и к холодным пальцам, которые страдают от вернувшейся привычки. — Физической семьи у меня нет, – ловя скептичный взгляд, поясняет, — я из детдома. — С рождения? – Тилл не робеет, зато серьёзность в его глазах побеждает решительный интерес. — Нет, – почему-то, глаза предельно поднять не получается, — моя мама умерла, когда мне было… Ну, лет одиннадцать, наверное. Плохо помню такие незначительные вещи, но помню момент самого… Убийства. — При тебе? – складывает руки на груди. Иван игнорирует желание вцепиться в какой-то предмет. Например в ладони Тилла. — Её мироустройство и точка зрения на этот мир, всегда была другой, люди не понимали её, а потом и меня, в детстве, в школе, в детдоме позже, – ребёнком он не понимал и этого, — но свою маму я понимал. Даже когда это было странно и иногда жутко, она знаешь, ни с кем не общалась никогда, никаких подруг, мужа… Иван все же находит силы поднять подбородок и глаза, продолжая. — Только я. Вообще, это довольно типичное поведение для людей с диагнозом «шизофрения», — говорить об этом холодно, — чаще, чем люди обращаются в клинику, они зацикливаются на себе и том, что ощущают именно они. Преступники, что болеют этим, закрываются дома, им выламывают двери, или, если уж на то пошло, выбивают мозги, — с которыми итак проблемы. — Ну, на самом деле, меня хотели забрать и без… Произошедшего, – в конце-концов, к Ивану попадает ручка и он царапает её короткими ногтями, — естественно, у нас были не лучшие условия проживания, еда была тогда, когда я сам понимал, что это нужно, спали мы в одной кровати, а одежда… «Семья» — плохо подходит под них с мамой. Родителей, у него считай и правда не было никогда. Одеждой, у мамы было то, что осталось у неё ещё со времён, когда все было «нормально», — она закончила университет, вышла замуж; Иван сам это изучал, находил старые фотографии, записи и конверты с подписями, — возможно, именно из-за этого они беспокоится о плохо пишущих ручек и бесконечно кончающихся блокнотов. Если он сойдет с ума, пускай хоть что-то останется от рассудка. Он пальцами сглаживал мятые зазоры на фотографиях, а после подходим вплотную к выцветшей ткани и не мог понять, что случилось. Потом остались только фотографии. На похороны её отдели максимально по-ублюдски, белый цвет словно выжег и подчеркнул такие яркие синяки, что были на её шеи, даже не смотря на то, что скрыто под тканью. — Иван? – тихо, но ощутимо перебивает его мысли Тилл, почти хочется переспросить, мол, о чем мы говорили, но до него вдруг доходит. Не отвечая, он достает из ящика свой один из первых блокнотов, начиная достаточно грубо перелистывать. Фотография выпадает к нему на колени и он, почему-то выдыхая облегченно, скользит по ней взглядом лишь секунду, после чего передает Тиллу. — Тилл, – наклоняется ближе, — ты же рассказывал, что увлекаешься творчеством, ты ведь, хочешь оставить о себе что-то в этом мире? Тот, вместо ответа внимательно разглядывает фотографию, аккуратно и так, словно это самая важная вещь в этом мире, разглаживает пальцами. Говорит, будто бы и не слышит ничего: — Ты на неё похож… Красивая. Иван тоже решает игнорировать, зябко сглатывает и увлеченно наблюдает. Если он растерял навык «правильно-задавать-вопросы-так-чтобы-слышали-и-услышали», то его уволят. Не то, чтобы это было главным волнением. Отвлекается тот от фото только спустя три минуты, но назад по-прежнему не отдаёт, — Иван не пугается от мысли, что тот может прикарманить эту старую бумажку. И дело даже не в ценности предмета. — Отвечая на твой вопрос, – вкрадчиво проговаривает он, —конечно хочу, но не в том плане, чтобы меня запомнили люди, это вообще не важно. Только если близкие. — Тебе что, не нравится внимание? — Нет, абсолютно все равно, как ко мне будут относиться, – вздыхает, — я люблю когда обращают внимание на мое творчество и… Если после моей смерти, все записи останутся, все над чем я так старался при жизни, то это было бы счастьем для меня. — Думаю, иногда предметы куда крепче человека, память это конечно прекрасно, но если бы не эти фотографии, думаю, я бы давно забыл, как выглядело лицо моей матери, – кивая самому себе, Иван продолжает, не откидываясь назад, — я сказал, что это было убийство, но убивал не человек, болезнь. Она повесилась, не потому что, хотела… Я знаю. Тилл удивленно понимает: — …Поэтому ты теперь работаешь здесь? — Да, – все легко и просто. — Это… Удивительно, – он поджимает губы, глаза опускает. Ивану наверное лестно, но вслух он об этом не говорит. Пока они молчат, он успевает выпить весь чай и снова вернуться смутным рассуждениям о работе. Он действительно долго учился ради этого, но как и бывает со всеми, тот свет в конце туннеля, что вел его все то время, — погас. Теперь его что-то заставило остановиться, забивать на собственный сон и жаловаться на то, что ручки не пишут и не делать с этим ничего. Внезапно, Тилл почему-то подскакивает на ноги, обходит стол наклоняется в ответ, живо и отчего-то загнанно дышит, его глаза сверкают и у Ивана дергаются руки, — все из-за тупой привычки, очень хочется теребить щеки напротив. — Иван, – зовет для чего-то, все внимание и без этого на нем, — я здоров. Он замирает и не дышит кажется, у Тилла слезятся глаза. Тот, протягивает руку, хватает Ивана за затылок, зарывается пальцами в волосы, они у него холодные, а прикасание настолько нежное, что это вызывает головокружение. Они стукаются лбами, дышат теперь в унисон. — Услышь меня, – «и помоги», остается где-то за кадром, на другой земле и в другой реальности. Повести себя некомпетентно, наклонится ещё ближе, увидеть вкрапинки в глазах, прочувствовать всем телом восхищение и смочить чужие губы, чтобы говорить было легче, — это было бы его природой. Иван выдыхает, сцепляет зубы и поднимается с места, — у Тилла хватка не сильная, тот не сопротивляется. Только отходит от него на шаг, задирает подбородок. На сегодня закончено. — На сегодня закончено, – повторяет он и вслух, когда Тилл смеет дрогнуть не на секунду. Даже не говорит: «Спасибо», или настоять, мол: «Здоровье — понятие объективное…»; провожает в палату молча, закрывая двери и собственные мысли. Лучше будут страдать его пальцы, чем он хоть еще на секунду подумает об этом тоне.

|||

Об этом тоне он думает ещё две недели, — на самом деле, это правда стало привычно, когда пациенты пытаются доказать чтобы то не было. «Я здоров», — только часть того, что ему удавалось терпеть. Но Иван понимает, что здесь что-то не так, странно, все не логично, не складывается в какую-то петлю и, хотя бы, нить. Пальцы мнут бумагу, тот самый рисунок, — и почему-то пытается найти разгадку в этом. Тилл не просто так, оставил это в его кабинете в тот день. Девушка получилась красивая, её лица не видно, длинные волосы закрывают его, оставляя на виду только курносый нос и хрупкие плечи. Вздыхая, складывает бумагу в двое, убирая к фотографии мамы, — скоро этот блокнот пропитается запахом Тилла и уже никакие «воспоминания» и «предметы», не помогут людям узнать, что у Ивана был когда-то «рассудок». Шрамы и рубцы на коже, — Мизи говорит, что это выглядит уродливо и некрасиво, что она жалеет, что делала это, что не нравится то, как врачи скрывали попытку выпила и лучше бы, она дошла до конца, чем жить так. — Ты категорична, – почти ругает её Иван, — шрамы есть у всех, думаю, что тут дело не в «красоте», в их истории. Девушка молчит, её рука подрагивает, когда она проводит по запястью снова. Будто там остаток, — или лучше, осадок. Иван внезапно улыбается, тоже задирает рукав, показывая Мизи белую, давно уже зажившую полосу. — У меня когда-то давно был кот, злой и весь такой напыщенный, – вздох, — постоянно царапался и, вот в общем-то, последствия, кот умер, шрам остался. — Жаль… — Попробуй, взглянуть на собственные руки под другим углом, – та озадаченно глядит ещё раз, — ты ведь можешь заложить в них другую историю, или, как насчёт татуировки? По секрету, но у Суа под медицинским халатом все забито до локтя. Глаза напротив загораются восхищением, — это был немного жульнический ход, но почему нет? — Всегда плохо относилась к поговорке «Моё тело — моё дело», потому что, это было будто оправданием, но сейчас, когда ты говоришь об этом так… А Суа… Ну… — Если ты спросишь, я уверен, что она покажет, – уверяет её он. Мизи улыбается, раздумывая уже о будущем: — Знаете, у меня как раз есть знакомый, который делает татуировки, точнее делал, сейчас уже не знаю… — Прекрасно! Вы были друзьями? – узнать о её окружении, не через «Они были хорошие», это отличная возможность. — Честно, мне неловко перед ним, потому что, он кажется был влюблен в меня, а я не придавала этому значение… Блин, Тилл наверное разочаровался, когда узнал о моей попытке… — Прости? – послышалось похоже. — А, ой, ничего страшного если я по имени говорить буду? Тилл это мой друг. — Все в порядке, конечно, как тебе комфортно, – сирены в голове кричат, спрятаться негде, вскоре, он взорвется. — Вот, в общем, я бы хотела узнать, как он там сейчас, Тилл всегда меня вдохновлял, но к сожалению, я с ним не смогла даже попрощаться, так как моё состояние… Наверное, он очень волнуется… Так, нет, это нужно остановить, — сейчас Мизи уйдет в подавление себя и придётся опять прибегнуть к таблеткам, а это не нужно никому. Это нужно остановить и как-либо проконтролировать… Мизи уходит вроде как, довольная.

«Я здоров. Она тоже… Здорова».

И это действительно, кажется сумасшедшим.

|||

Кухня у него дома выглядит так, будто здесь никто не живет и не собирается. Не грязно и не слишком чисто, — здесь нет оставшегося тепла после людей, будто бы те впопыхах собирали вещи или, опаздывая куда-то на важную встречу, забыли попрощаться с этим местом, — теперь и не понятно, ждать их ещё или это бессмысленно. Пусто и, как бы мог «пошутить» Иван, одиноко, — это не смешно по нескольким причинам. Он ведь, прекрасно понимает, что одиночество среди людей, — бывает. Но, по отношению к себе, принять как обычно, тяжелее. Именно поэтому, пациенты могут ему доверять, — и не искать подвоха, — просто, ему предельно ясно, насколько бывает сложно то, или иное понимание ситуации. Это, как задачи по физике, в которых ничего не сходится, даже не смотря на то, что всего-то подставить под формулу, — посчитать и найти то, что именно, бывает труднее, чем кажется. У Тилла видимо, плохо было с физикой, зато с составлением задач на «ура», на «я здоров» и «услышь меня»; в школе, Ивану удавалось справляться с учебой без злостных и едких комментариев по типу: «Математику я в рот ебал», но сейчас, без нецензурной лексики и приставки к этому «Тилл», — не проходит и дня. Это почти уже баллада, о которой он вспоминает каждый вечер в кучке из документов. О, да, как же он забыл, — рисунок Мизи там тоже в компании. Иван скоро не выдержит, подойдет с этим листком к Тиллу, попросит нарисовать что-то ещё, в попытках убедиться, что ему не показалось. А в ответ получит взгляд, наполненный злобой и бумагу, где плохо пишущей ручкой, жирно выгравировано: «Пошел нахуй». Тилл скажет, что это его роспись, соврав, а Иван наконец-то вздохнет с облегчение и жадно поцелует с придыханием, мол, я тебя излечу и продолжит спокойно жить, с уверенностью в том, что это показалось. А ещё, есть вероятность, что Тилл захочет, чтобы Иван сдох, — потому что, тупой, — поэтому, вмиг на листе бумаги, появится он сам. Тогда, он точно сойдёт с ума, а парень сверху будет шептать: «Я здоров-здоров-здоров»… Он все равно, будет целовать его, а потом задушит, в приступе шизофрении. Выпивая стакан воды залпом, Иван подавляет желание умыться, ловко успокаиваясь и зачем-то подытоживает. Ручка пишет хорошо:       Тилл появился сразу после Мизи. Спустя два дня. «Она» — никакого расстройства личности не наблюдается. Предварительный диагноз не верный. Я этого не замечал пытался не замечать, но общаемся мы на равных. Независимость. Не близкие связи с семьей. Хорошее понимание своих и чужих чувств… «Я здоров».

Почерк страдает под натиском мыслей, Иван жирно обводит слова, потом в круг и судорожно заканчивает, когда бумага скрипит.

      Обман?

|||

На улице ранний рассвет, когда он вставляет в замочную скважину ключ. Этот коридор, — с изолированными палатами, — ему особенно не нравится. Слишком узкий и темный, — не то, чтобы Иван когда-нибудь страдал от клаустрофобии. Но тут словно душно, сколько не оставляй на проветривание окно в конце этого «туннеля», не выветривается этот затхлый и жесткий привкус. Отравлено будто. В палате у Тилла жарко. Жарко и тихо, смешно и грустно, — потому что, именно здесь он впервые спустя долгое время, посмеялся над абсурдностью его слов. На самом деле, не было так уж смешно, — это скорее, защитная реакция. Как бывают слёзы, или как мозг достаточно заботливо стирает трудные и ужасные воспоминания, как фотографии и воспоминания, — о которых Иван так печётся. Это как скрыть здоровье и нездоровье, потому что так проще. Или так нужно. Тилл спит, будить его предельно не хочется, но кажется, придётся. Он пока не спешит, медленно подходит к матрасу, который лежит прямо на полу и присаживается рядом. Хочется поправить распавшиеся прядки пальцами, но Иван делает проще, — дует тому в лицо и тот, в ту же секунду морщась, зябко отворачивается к стене (будь у него одеяло, наверняка бы завернулся в него, но такой возможности нет, все-таки, мало ли, как можно орудовать с тканями), даже не открывая глаза. Сдерживая усмешку, он наклоняется к уху, дуя уже в него. В мгновение ока, его поток прикрывают рукой. Тилл все же разлепляет глаза, выглядя раздраженным, будто всю ночь не спал и только недавно получилось уснуть. Видимо, стоит задать вопрос, — почему будто? — Иван, ты че ебнулся?… — Доброе утро! — Ты серьёзно, дул мне в ухо? — Ага, а ещё в лицо. — Ты хочешь, чтобы я правда заболел? – ворчит Тилл, переворачивает на спине, все ещё не полностью проснувшись. — Ты ведь правда, не болен, – отличный повод перейти в главной теме. Тот на такое заявление не удивляется, его губы лишь слегка трогаются, — словно в улыбке, или гримасе отвращения, — а после он лениво переводит взгляд. — Зачем? – спрашивает Иван, понимает что тон проконтролировать не получилось. — Ты уверен, что стоит говорить об этом здесь? – глухо выдыхает Тилл. — Нас никто не слышит, я все уладил, – когда тот только пришел, он почему-то тоже думал об «блестящей репутации» и «опыте работы», видимо, это какая-то закономерность, — не ищи подвоха, прошу. Тилл словно белеет, неясно, от холода или от чего-то другого, — но кажется верит, потому что, говорить начинает. — Так надо было… Для Ми- — Нет. Ты постоянно повторял одно и тоже, с надеждой, что тебя кто-то услышит, ты не хотел этого, тебе не нравится находится здесь, да и, для Мизи у тебя так и не получилось сделать ничего. Зачем? Это грубо, — перебивать. Но сейчас Иван не на «должности», не как врач, что ставит диагнозы или постоянно улыбается, даже если повода нет. Тилл все равно воспринимает его слова в штыки, подскакивает, хватает за воротник. — Даже не углубился и говоришь такие вещи? А я думал, ты умеешь смотреть не поверхностно. — Ого, – заключает Иван, улыбается, видя грубый оскал и чересчур нежно подхватывает руки, держащие так неприлично и до ужаса интимно что-ли, — и что же ты сделал за этот месяц? Тилл уверенно усмехается, но ему не удаётся обмануть, точнее, обмануть во второй раз, — это все только оболочка. — А может, я попытался втереться к тебе в доверие, только для того, чтобы потом про неё начать расспрашивать, уверен, надави на тебя чем-то, получилось бы выведать какую-то информацию… — Тилл, – не получится. — Я бы смог узнать, где именно она находится и тогда мы бы смогли сбежать отсюда вместе… — Тилл, – не сможет. — Я бы разрисовал её руки, чтобы она больше никогда об этом не вспоминала, забыла все как страшный сон, а ты бы забыл о нас и обо мне в итоге… — Тилл, – не обманет, — ты плачешь.

«Плакать это нормально».

Тот только сейчас обращает внимание на это, загнанно дышит, обескуражено отпускает Ивана, — не сдаётся, мотает головой. — Ты ведь, – хочет он спросить, но видит слезу, стекающую по щеке и тоже не контролирует себя. Носом останавливает солёную каплю, будто готов платком для Тилла. Трется легонько, глаза не закрывает. Парень перед ним дёргается в всхлипе, и только тогда Иван находит силы в себе продолжить, — …понимаешь, что это бред?… Тилл молчит, сжимает губы в тонкую полоску, чтобы не тряслись. Тело у него контролировать не получается. — Я тоже, чуть с ума не сошел, пока пытался понять в чем дело. — Ты и без этого ебнутый. — Ага. Их молчание затягивается, он пытается снова прервать тишину: — Ты правда веришь, что она здоровая? Веришь, что если предложишь ей убежать, она согласится? — К чему эти вопросы?! — Прости, может быть буду груб, – предупреждает, отстраняется только сейчас, — Мизи, в отличие от тебя, настоящий пациент, а ещё она вполне себе лечится и не собирается забрасывать, ты пытаешься отобрать у неё возможность жить счастливо и без серьёзных проблем. Да ладно, не только у неё, у себя самого тоже. — Таблетками напичкал, конечно, как миленькая будет… — Тилл, – сглатывает, — услышь меня. — Перестань говорить этими словами. Бесишь. — Раздражает, когда используют твои же методы? Тогда, слушай ещё: мы бы могли сбежать отсюда вместе. — Хватит. Тебе в кайф врать мне в лицо? — А тебе? – Иван пытается, — я не вру, Тилл, тебе правда станет легче, я могу помогать тебе с Мизи, это будет намного лучше, понимаешь? Мы сможем помочь ей вместе, находясь здесь, ты только усугубляешь собственное положение, разве ты не понимаешь? — Тебе незачем мне помогать. — Но ты все равно, обратился именно ко мне, Тилл, тогда почему, ты попросил именно меня? Почему сейчас, когда уже показал, что доверяешь, когда только что плакал, ты пытаешься отказаться? — Я… Тилл в его руках дрожит сильнее, поток слез увеличивается и это уже перерастает в какую-то истерику. Все методы, как успокоить человека вылетают из головы. — Все в порядке… Слышишь? – тот кажется не слышит. Иван разглаживает его плечи, словно здесь хоть немного могло быть холодно. Целует его под каким-то странным, сумасшедшим порывом, — это какой-то кран сорвало, баллады в голове нарастают в громкий и прерывистый хор, а сердце гулко заглушает все здравые мысли. Вести себя некомпетентно оказывается приятно, — но только первые секунды. Губы теплые, мокрые, они ненароком издают вместе пошлый и развратный звук, как объективно двое сумасшедших. Его тело начинает дрожать, словно это болячка, которая передалась от Тилла, — тот же наоборот, окаменевает. Горестно выдыхает в поцелуй, задыхаясь от того, что нос заложен, а во рту цепкий язык. Иван чувствует себя каким-то донором сердца, пока вылизывает его пасть, выставляя напоказ все самое отвратительное и невоспитанное. Врачебные тайны, — они такие. Его давняя и, казалось, забытая привычка, тоже возвращается, — он сжимает, разжимает плечи Тилла, будто все ещё пытается успокоить, хоть и бессмысленно. Это потуги, — а их поцелуй, будто плохо пишущая ручка, со временем должен надоесть, но перестать писать и чиркать именно этим, никто из них не перестанет. Тот кусает его больно и грубо, как то самое шипение: «ручка плохо пишет»; быть чужим рисунком, становится честью ещё на моменте, когда ему отвечают. Человек и его память, — это тяжело, лучше стать предметом или, если уж на то пошло, пускай хотя бы мышечная память запомнит. Пускай Тилл останется в больнице, сойдет с ума, перестанет быть «здоровым», а все опасения Ивана подтвердятся и его наследственная шизофрения проявит себя во всей красе и он повесится. Тогда, вместо фотографий и записей, у Тилла будут ощущения, — не факт, что приятные, скорее надрывные, отвратительные и не снимаемые. Но так даже лучше. Когда он отстраняется, становится мерзко от себя. Даже не потому, что сделал без какого-либо «разрешения», просто, это как-то низко, как-то страшно, — Тилл тяжело дышит, но на него нет сил поднять глаз. — Зачем… Ты все так усложняешь? — Хочу, чтобы ты убедился, что мне есть, зачем помогать.