Каково это — видеть меня?

— Каково это — видеть меня? Больно. Душераздирающе больно. Грудную клетку рвёт осознанием, глаза наполняются невыплаканными слезами, посреди горла сам собой появляется ком из чистого сожаления — Артур мёртв, погиб, умер, исчез и больше никогда не вернётся, не озарит тёмный Сашин мир своей улыбкой, не расскажет ещё одну историю с прошлых заданий, не попросит отыскать в глубине квартиры пластыри, его больше нет. Нет того Артура, нет того счастья — теперь только Соловей без имени, парящий вокруг него. Кожа сама собой покрывается камнем, как от удара. В районе сердца печёт и болит до истошного крика, раздирающего глотку, но Саша может только молчать, улыбаясь самыми уголками губ, как когда-то научил его Артур. — В основном… грустно. Ответ исчерпывающий, описывающий его чувства. Боль утихает, слезы не катятся градом по окаменевшим щекам. Сердце болит, но теперь смиренно принимает эту боль, всепоглощающую, бесконечную. Саша хватается за шею, то ли из-за желания избавиться от дурацкого комка, мешающего дышать, то ли в порыве самого себя задушить — сам не знает. — Тогда почему ты улыбаешься? Голос до боли знакомый, но интонация чужая. Нет, его Артур никогда бы не говорил так удивлённо, он всегда всё знал, всегда был умнее, опытнее, он произносил любой вопрос с этой лёгкой улыбкой, не скрывая, что уже знает ответ. «Тогда почему ты улыбаешься?» Саша касается своих губ — действительно, улыбается. Летающая птица перед ним снова становится Артуром — зелёный свитер, за который Алиновский хватался, как за спасательный круг, светлые волосы, которые, словно золотые нити, путались меж его, Саши, пальцев. Губы с приподнятыми уголками, которые Саша, нет, Шура целовал так нелепо и неловко, смущаясь каждого движения чужих изящных ладоней по его спине, придвигаясь ближе на их скрипящем старом диване. Целовал так нежно, так по-настоящему. Этот Соловей, наверное, и не знал, что такое целоваться. Этот Соловей обхватывает его руками — Саша вздрагивает, дыхание останавливается на долю мгновения от того, как это ощущение ему знакомо. Руки, удивительно тонкие и удивительно сильные одновременно, обнимающие его за плечи, Саша упирается носом куда-то ему в шею из-за их разницы в росте; Артур обнимал нежно, сильно, но мягко, прижимался щекой к Шуриному лбу, целовал в макушку и смеялся в ответ на недовольное ворчание — тепло. В руках Соловья нынешнего Саше было холодно, но виной тому точно не был дождь из чернил и сильный ветер, нет. Соловей не умел обнимать тоже. И когда он грозится его сбросить — не потому, что знает, что люди от этого умирают, а потому что догадался по реакции Ангелины, — Сашу отпускает. Он смотрит на него — нового, всё ещё просто Соловья, — и не видит в нем Артура. Ничего от того, кто знал бы Шуру вдоль и поперёк. Потому что Артур всегда в него верил. И знал, что Шуру так просто не убьёшь.