Crawling

      Нашествие на Зонтопию было принято остановить. Множество покоцанных солдат вмиг прекратили атаковать дома и мирное население, в непонимании хромая к воротам, что вели на выход. И как это началось? Куда ни глянь — везде дымился мусор, навивая на округу отнюдь не приятный запах огня, — везде слышались голоса напуганной до ручки толпы, кричащей им вслед «сгиньте с глаз наших долой». И они могли полностью оккупировать несчастное государство, если бы приказ об отступлении не прозвучал из первых уст. Его произнёс сам зачинщик сего нападения — Пиковый король, который, тяжело дыша, стоял близ разгромленного дома и упирался о его стену.       Странно видеть его таким. С виду на нем ни одной царапины, да и вряд ли местные смогли бы подобраться так близко, чтобы поранить. Его задело что-то посильнее, и гораздо раньше, чем он вторгся в это проклятое место.       Зонт никогда не дотягивал до кого-то достойного и сильного в его глазах. Он казался не более, чем гнусным трусом, при одном упоминании которого у короля сводило челюсть. Жалкий. Настолько жалкий, настолько раздражающий, что неволей хотелось отнять у него всю возможность правления, всë государство и никчемных его людишек, чтобы взять и поработить каждого на пользу империи. Кулаки сжимались до побеления костяшек, били в стену до кровавых мозолей, вцеплялись в простынь до появления дыр. Душу с этого момента морозило отвратительное сомнение, объяснение коему не смог бы найти даже самый опытный специалист.       Что-то точно в нëм изменилось. И это «что-то» беспощадно ломило под императорскими ребрами, стоило хоть чуточку задуматься о, черт ее побери, немощной Зонтопии. Да и о самом Зонтике, который в кошмарах являлся со своей слащавостью и дотошной робостью. Как смотрел запуганными обстоятельствами глазами, как молча молил его остановиться и смиловаться над ним несчастным...Тогда же и сердце мерзло от глупых противоречий, которые до гадости маячили в голове и устанавливали свои порядки. Ночи, проведенные без сна, дни, протекающие в отвратительных душевных страданиях — все это в совокупности било по неприкосновенному эго, заставляя захлёбываться в водопаде к черту не сдавшихся ощущений.       Пик хотел думать, что ненавидит его всего. Зонт как белая ворона: везде такой лишний, всегда такой недостойный и застенчивый… Но, замечая, как при фантазиях о нем стучит в ничтожном сочувствии сердце, восьмой готов был проклясть свое уязвимое существо и лишиться любого намека на душу, чувства и эмоции. Это стало самым неудачным недоразумением в его карточной жизни и самой большой ошибкой в его создании. Ах, лучше бы оно продолжало лежать на дне.       Но теперь на дне иронии лежал сам король, когда понял, что к чему. Самообманом это не искоренишь — он понял это так же быстро, как ненамеренно стал по вечерам рассматривать его фигуру на картинах, некогда «позаимствованных» из голубеющего на горизонте государства. Он никогда не был эстетом, но в чертах этого слабака каждый раз находил то, что в жизнь бы не нашел в подобных ему остальных клонах. Шестой действительно отличался от всех, действительно был вышеупомянутой белой вороной, кою Пик презирал нещадно. Но эта его особенная простота часто лидировала в навязчивых грёзах.       Величавые портреты смешили своей нереалистичностью — о, император знал точно, что их бог был совершенно не таким. Любопытно, как зонтопийцы вообще додумались сделать из обыкновенного хлюпика, боящегося толпы, что-то приближенное к небесам… что-то, от чего всякому взгляд трудно оторвать… что-то, готовое принять тебя любого: чистого и грешного, веселого и несчастного, доброго и злого… Бред!       Однако… Как бы восьмой ни пытался себя убедить в том, что этот образ ну никак не вяжется с реальностью — настоящий Зонтик, признаться, чувствовался точно так же. Неспроста же когда перед ним возникает треф, сквозь желчь и злобу легко протискивается и некоторое смятение. И то смятение, которое моментами идет с растерянностью и даже с интересом: невольное, никак не званное и совершенно наглое! Вместо того, чтобы ударить, напугать или оскорбить, хотелось подойти совсем-совсем близко, чтобы земля замирала в унисон с их сердцами; и наперекор себе целовать, целовать бледную кожу; ровно также, как целуют друг друга слащавые парочки — это всплывало в пиковой голове невольно. Восьмой, кажется, до сего момента не знал ничего похожего, не желал себеподобного — до чертиков слабохарактерного! — так, как нельзя желать в его понимании вообще никого! Он презирал в себе… Презирал свои принципы, что без сопротивления сдались в рабство голубых глаз! И глаза эти он тоже пытался презирать; но смотря в них исподлобья, лишь больше увязал там. Как поражённая нежить, как камень, которому камнем остаться не удалось.       День за днем он проводил в глубоких раздумьях и рефлексии. Былая мощь характера потупилась бессонными ночами в отрицании, зубы сжимались до боли сильно, стоило вновь вспомнить его. Хотелось не видеть в нем… красоты. Хотелось как раньше: свысока подмечать его немощность, осуждать его нерешительность и, в конце концов, не верить своему подсознанию, что неиронично жалело шестого. О, как он был не достоин. Особенно тех ночных подъемов в холодном поту, когда всë тело ныло в предательском напряжении и обливалось жаром. Когда под кожей клубилось волнение и жажда просто дотронуться до этого проклятья. Трогать. Касаться мозолистыми пальцами чужого лица, гладить его, как никто не гладил — с недопустимой нежностью. Она то и металась в сердце; но стоило это осмыслить, как фантазии трезво сменились потребностью убить всë, что вызывало тягу к розовым соплям. Нельзя так, нельзя! Вместо поглаживаний — ударить по несчастной щеке, вместо спокойного взгляда — нахмуриться, чтобы еще пуще боялся, вместо глупого бездействия — уничтожить. Всего его уничтожить! Так, чтобы не думать более в таком контексте никогда.       Его решения никогда не отличались импульсивностью и не принимались исходя из дурацких чувств. Но то было гораздо больше, чем просто чувство. Подобные вещи можно было сравнить с паразитом, щекочущим лапками все внутренние органы и кусающим за больное — за одиночество, в котором он разлагался уже долгое время. Жалкое его человеческое проявлялось именно здесь. Даже будучи холодным, суровым и расчётливым правителем, Пик не смог сопротивляться природе, что требовала общения. И, по-видимому, не только.       «Не только…»       В глазах зарябило от непонятной тревоги. Теперь опираться о стену нет смысла: он готов упасть. Он хочет упасть. К черту это необоснованное здравым смыслом сражение, в котором он в любом случае проиграет. Если не физически, то морально.       — Возвращайтесь обратно в Империю, — прохрипел он своим солдатам. Сердце находилось под обстрелом невидимых пуль: он совершил что-то больше, чем просто ошибку. Признать это было еще трудней. — а у меня есть пару неулаженных вопросов.       Те даже не думали возражать правителю и беспрекословно повиновались, со смятением покидая государство. Теперь Пик один на вражеской территории: сам себе защитник и судья. В полураздробленных руинах он пытался отыскать причину своего нахождения здесь, но в глазах как назло начинало двоиться. Некоторое время назад он точно видел, как кто-то похожий на трефа судорожно выводил компанию людей из атакованного здания в попытках спасти хотя бы их. А еще видел его испуганное лицо и глаза, которые блестели в свете пламени и старались сдержать эмоции. Старались не давать народу повод еще сильнее бояться. И восьмого это ненароком восхищало.       Где же он сейчас? Куда успел спрятаться? Напряжение вместе с этими вопросами заныло в висках; император посмотрел наверх, будто искал ответ в зонтопийском небе. Вдруг его внимание пало на замок, освещенный солнцем — он понял, что обязан туда подняться. Земля под ногами задрожала, стоило сделать шаг навстречу: ослабшие колени сдавались ей с повинной. Как и привычные установки с каждым нелепым движением сдавались в плен чему-то необъяснимому, сильно бьющему по сердцу. Пред глазами тянуться разрушенные дома, в нос ударяет отвратительный запах дыма, виной которого был сам Пик. Но сейчас бесполезно сожалеть. Он стискивает зубы, открывая представшие двери в замок, и почти удивляется, видя большую лестницу. Она словно карма закручивалась и насмехалась над ним истощенным — восьмой терпеть не мог ощущать себя беззащитно в борьбе с чем-то неодушевлённым. И как страна во главе с таким хлипким клоном могла так нагло запутывать, изматывать и издеваться?       Восьмой напряженно сглотнул, ступая ногой на первую ступень. Холодная. Чужая на пути к родному. Тяжелыми шагами он преодолевал высоту, пока сдерживаемое гневом желание чего-то большего, чем он есть, мелькало в глазах красным огнем. Или меньшего — этого варианта он и хотел придерживаться. Никак иначе.       Прямо здесь, прямо сейчас снова одолел тот кошмар, что изнурял ночами и мучал твердое эго. Все тепло перемешивалось с мерзостью то ли к себе, то ли к приевшимуся голубому — без того больную голову окутала мигрень. С ней в паре он не удержался и споткнулся на коварной лестнице, падая уже не просто морально, а на самом деле — вживую. На коже остались ныть легкие царапины, тогда как земля под ней будто леденела, прогоняя прочь. И он рад уйти, если бы не жажда взглянуть в небесного цвета глаза, жажда просто увидеть еще один грёбаный раз. Как за последней звездой Пик начинает ползти к хлипкой дверце, что разделяла мир на ад и рай. Как в погоне за недосягаемым он становиться кем-то меньше правителя, даже меньше любого жителя, обличаясь в падшую, побежденную обстоятельствами тварь. Но раз теперь восьмой мнит и чувствует себя таковым — и «меньшие» мысли о сочувствии и табуированной теплоте уже не пугают своей навязчивостью. Скорее спасают из темных когтей несправедливости скупого существования.       Расстояние миновало, и перед ним теперь есть только дверь, которую он толкает. А когда тонкая полоска света попадает на лицо — ничего уже не имеет значение.       Вползая в комнатку, восьмой сперва не замечает чего-то знакомого. Разве что запах цветов и сырости, стоявший здесь и почему-то по-родному отзывавшийся в пиковой душе; он будто вернулся домой. А потом обращает внимание на силуэт, на небрежную его карточную одежду и на бирюзовые волосы, спускающиеся волнами по плечам. «Он» — встречаясь взглядом с правителем Зонтопии, умозаключает Пик. От вида его нервно подрагивающих губ внутри опять разливается глупое тепло, но на этот раз император даëт ему волю. Просто смотрит, забыв о том, что на коленях.       — Ты…— дрожит трефов голос.       Пусть было тревожно, но что-то в Зонтике поменялось. Прежняя трусость звучала на втором плане: сейчас он смотрел если не с гневом, то точно с каким-то неявным, но презрением. И то презрение излучало ненависть не к Пику, а, скорее, к его аморальному поступку, заставившему людей паниковать и драться в неподходящее время. Он тяжело дышал, сдерживая слезы перед врагом, ведь не желал сдаваться и — главное! — сдавать ему собственное государство. Лучше самому страдать за «смелость», чем потом будет страдать его народ.       А восьмой помимо того, что был не в том положении, атаковать все равно не собирался более. Это лицо пленило своей красотой: сейчас шестой был таким смелым, каким доселе еще не был. Пик смотрел в него как зачарованный, пока треф крепко сжимал зубы и недоверчиво ждал. А чего именно — не знал сам.       Что-то ударило в голову вновь и тотчас приказало ползти ближе. Реальность стала слишком похожа на те портреты, где Зонтик — такой героически храбрый — гордо стоял пред всеми и гарантировал безопасность, к которой и сам всегда стремился. Пусть у него не было третьего глаза и второй пары рук, Пик знал: это он и всегда был он. От осознания сего восьмой будто второй раз влюбился; как бы он не боялся этого слова, но то — чистейшая правда, полирующая сердце наждачной бумагой. В глазах покраснело смирение.       Пока тот близился, треф как мантру повторял про себя «стой, стой, стой…», адресуя это, пожалуй, себе. И стоял, ровно стоял, удерживая внутри весь страх и прочие сомнения. Он смотрел в упор. Пик точно также. Если раньше хотелось внушить страх, то теперь это последнее, что нужно в данной ситуации. Поцарапанная ладонь со странной аккуратностью легла на чужое колено, а потом и вся рука обвилась вокруг него, как бы вымаливая извинения. За все, что он сделал и не сделал, сказал и не сказал — уже не важно, как то выглядело со стороны. Император за все готов был раскаяться перед ним. Только бы прийти в норму, наконец…       — Извини.       Он вжимался в Зонтика как в последний глоток воздуха перед полным крахом души. Время близ него замирало и не имело значения; справедливость с принципами отступили, оставляя наедине с самыми презренными чувствами. Пик готов им отдаться, лишь бы жить, а не существовать; лишь бы и дальше слышать стук его сердца вот так, рядом. То казалось не унижением, а высшей наградой, которую только можно заслужить.       А треф стоит на вид такой же смелый, как и минутами ранее. Поведение восьмого для него — потрясение, заставившее сдаться и посмотреть как прежде: жалко и грустно. По щеке скатилась маленькая слеза, в которой отчаяние смешалось с милостью к уязвимому товарищу; шестой словно оттаял, приходя в себя и робко смотря вниз. Пик больше не был врагом, который устрашал одним видом — он теперь также слаб и также о многом жалеет.       Инстинктивно рука шестого легла на увесистый шлем, боязливо очерчивая его контур. Зонтик не знал, можно ли, но сопротивления не почувствовал: оно ни к чему. Особенно, когда тот хотел этого больше всего на свете. «Я все исправлю» — читалось в желтых глазах, что с особой любовью вновь вперились в него, но быстро нахмурились, чтобы не сеять диссонанс. И шестой может по глупости, может по доброте душевной, доверяет ему без слов.       — Я…прощаю тебя.