Странная симфония Фёдора. / Fyodor’s Odd Symphony.

хотя Николай и шутил, в шутке этой крылась капля истины. – просто погулять? – переспросил он, искренне недоумевая. – зачем же так далеко? есть же и подворотни, и качели в старом садике, и тот тенистый берег у пруда… а ты выбрал эту поляну, где солнце печёт немилосердно. – будем учиться шнурки завязывать, – с лёгкой усмешкой произнёс Фёдор. – взрослый уже парнишка, а с таким простым делом не ладишь. – нет уж, ты гулять захотел, ещё не зная, что у меня со шнурками беда, – отозвался Коля, машинально постукивая подобранной веткой по пожухлой траве. – что делать будем? – а, кроме шнурков, не знаю, чем заняться, но придумаем, – Фёдор шагал, засунув руки в карманы, глядя в землю, листву и траву. – понятно, дела негусто, – ответил Гоголь на выдохе, продолжая прочищать себе путь. – скажи, Федь, с кем ты живёшь-то? – я живу при монастыре, но мне много вольностей разрешают, из-за чего и имею возможность сейчас с тобой гулять, — невовлечённо ответил он на вопрос без утайки. – ясно… а родители есть? – как же не быть. только я их не помню и не знаю, – голос его был ровен, будто он рассказывал что-то давно заученное, отчего потерявшее остроту. – оставили у церковной ограды младенцем. иные задумали, что это знак свыше, отчасти меня отсюда другие и узнали, сверхъестественного ничего нет, всё до воли просто: ребёнку дали имя в честь святого Феодора Тирона, а после оставили у входа, не желая ничего иметь с ребёнком. такой же брошенный и ненужный, как любая дворняжка. – во время рассказа, как бы Фёдор ни пытался дать развёрнутый, менее сухой ответ, всё оставалось сухо, как память, без эмоций, словно он рассказывал стих, который повторял из раза в раз, из-за чего эмоций и не осталось. увидев, что Николай не находит, что сказать, он тут же добавил, не давая тому и попытки что-то произнести: – мне не грустно, пойми. мне не о чем горевать, сожалеть, помнить. они не успели мне сделать ни хорошо, ни худо, из-за чего я мог бы убиваться, а повзрослев – искать бы их. мне здесь хорошо сейчас, это то, что важно и имеет ценность. не важно, кто тебя зачал, важно, счастлив ли ты сейчас с теми, кто рядом. Николай помолчал, ему было не по себе от такой хладнокровности. просто у него другая ситуация, поэтому он не до конца мог это прочувствовать, но последние слова хорошо отложились. он, хоть и странно, был рад, что с Фёдором у них есть что-то общее, с чем оба согласны. – мне с тобой хорошо, – тихо, но настойчиво продолжил Фёдор, словно пытаясь доказать, что эта старая рана для него действительно лишь факт, а не незаживающая язва. – ты меня понимаешь? – наверное, да, – устало вздохнув, кивнул Коля. он перестал бить веткой, смущённо отвёл взгляд. – я… я даже восхищаюсь тобой в этом. честно. в похожей ситуации я бы, наверное, страдал. а ты… у тебя есть сила, и семья у тебя есть, – он запнулся, и неуверенная улыбка тронула его губы. – ну, я, может быть. мы не так уж чужды. говори, если что на душе. я, может, и слов хороших не найду, но выслушать – выслушаю. ты, кажется, мало с кем чем-то делишься, держишь в себе, от чего и кажешься другим: авторитетным, сильным, независимым. но моё мнение о тебе не изменится в худшую сторону ни из-за какой слишком уж интимной подробности. Коля заметно раскрепостился, но его было не остановить. казалось, он поплыл. отчего? почему говорит так сбивчиво, чувствуя, как сердце стучит чаще, в висках пульсирует, а в глазах темнеет? отчего рядом с Фёдором в последнее время мир будто теряет чёткие очертания, а на душе – то тревожно, то радостно до боли? – я, кажется, с ума схожу, – вырвалось у него, и он опустил глаза, а голос его дрогнул. Фёдор только теперь заметил, как горят щёки у друга, как неестественно блестят его глаза от навернувшихся, но не пролившихся слёз. – ты это чего, нервничаешь? – Фёдор сглотнул, пододвинулся, пытаясь поймать взгляд друга. – ты о чём-то молчишь или, сам того не понимая, тебя что-то беспокоит? – не знаю… – почти сонно произнёс Коля и, потеряв опору, склонился головой к его плечу, уткнувшись носом в холщовую ткань рубахи. – ничего. ничего, – тихо ответил Фёдор. его рука замерла в воздухе в неловком жесте – то ли обнять, то ли опустить. вопрос, давно глодавший его изнутри, просился наружу. – не обидишься, если спрошу… о твоей ориентации? – выдавил он наконец. – какой ..ориентации? это ж что, ты про ориентир? – Коля приподнял голову в непонимании. – да вроде того, – сдался Фёдор, уже сожалея о выбранном слове. между ними повисло долгое, тяжёлое молчание. Фёдор опустил руку. говорить напрямую стало ещё невозможнее. — ну и? – спросил Николай, возвращаясь к вопросу. – какой ориентир, Федя? Фёдор понял весь масштаб собственной глупости: из-за ответа вопрос уже нормально нельзя было задать. и всё-таки к Фёдору пришло просветление. вторая попытка. – ориентир… ну, ты ориентируешься на девочек или мальчиков? Николай поморщился, пытаясь внимательно вникнуть. – я… честно, не совсем понимаю. слишком намудрено. спроси уж как-то проще. Фёдор замешкался. как сказать «попроще»? «ты любишь девочек? а мальчиков? а… меня?» – звучало нелепо. – лучше я, быть… покажу? – предложил он, отчаявшись. – показывай, раз так проще. Фёдор отвёл взгляд, коротко вздохнул, затем наклонился и медленно развязал шнурок на своём ботинке. вытянул его, взял руку Николая – ту, что безвольно висела. – запястье у тебя тонкое, – пробормотал он, рассматривая её. – пожалуюсь твоей бабушке, пусть откармливает. он поднял голову, глядя в глаза Николаю, и обвязал шнурок вокруг его руки – простой узел, но крепкий. поверхность была шершавая, поношенные шнурки вдоволь. Федор нахмурился думая, его тревожило, иначе не объяснить почему он так сжимает руку и кажется, неосознанно, иначе бы он этого делать не стал. Фёдор тот ещё заносчивый урод что готов на многое лишь бы увидеть реакцию нужного человека, но даже для него слишком причинять физическую боль. – я люблю эти шнурки, один у меня будет, а второй у тебя.. если не захочешь носить, то разрежешь. это нормально. просто, мне кажется, что я скоро ненадолго уеду. – замолчал он думая над последующими словами – я не хочу, что бы ты забыл про меня за это отрезок времени. иначе, я совсем выжигу из ума и расклеюсь в рассказах балакая с иконами. такое себе зрелище. – Федор одарил легкой и неловкой улыбкой, будто, извиняясь за что, в последующую секунду было то, к чего разум Коли не имел возможности подготовиться, – Фёдор наклонился и прикоснулся губами к затянутому узлом запястью. а потом ещё раз, и ещё, осыпая кожу лёгкими, быстрыми, отчаянными поцелуями. пряди некоторые слиплись к щекам из-за чего и, его лицо было слегка скрыто. Николай окаменел от непонимания и лёгкого ужаса. – руки у меня грязные… Федь, – пробормотал он, пытаясь вырваться из охватившего его оцепенения. Фёдор в последний раз чмокнул и поднял глаза на блондина, губы его были слегка припухшими от касаний. в этот миг до Николая наконец дошло всё. – ты же не… этого… – ага, я… — Фёдор неуверенно держал его ладонь, уже не сжимая, а лишь касаясь: от волнения все нервы ослабли. – ты мне, кажется, нравишься. правда нравишься. ну… не в том смысле, как друг. а как парень ..девушку, если проще говорить. вот так и ты мне. у Николая свело желудок, волна тошноты и леденящего страха подкатила к горлу. этого не может быть. это – против природы, против заветов, против всего, что он знал. – не могу я… это, прости, странно. невозможно! такого не бывает! это же… его быстро перебил Фёдор, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая Николаю, бездонная боль. – я очень хорошо знаю. я и сам до конца принять не мог. знаю, как все к этому относятся. но думал… думал, могу сказать тебе. прости, если тебе мерзко это слышать. я замолчу. всё забудем, и будет как раньше. – да нет, просто… не верю. ты прикалываешься. это не смешно, правда. прекрати? Николая было не убедить. – не шучу. люблю тебя давно. искал, как бы подружиться, чтобы ближе стать, а то сам бы никогда не подошёл, – Фёдор смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда, сжимая в своей ладони руку Николая – уже в мольбе, надежде показать, что это действительно так. правда любит. правда нормально любить. не смотри на меня с таким отвращением, пожалуйста… слышишь? правда люблю. – постепенно проводя время с тобой, я всё больше и больше жаждил иметь с тобой общее, а что, ещё страннее, я перестал быть похожим на себя: я хотел понравится кому-то. готов был поменять себя ради того, что бы наши интересы совпали. я влюблялся в тебя проводя время, все больше и больше! мне так страшно от моего признания, от того, о чем я сам сейчас говорю.. что-то в Николае надломилось. не в сердце, ниже, в самой глубине живота, будто обвязали сдавливая. по спине пробежал холодный пот, а на его место тут же хлынула волна тошноты, едкая и липкая. отвращение. но не только к Фёдору, который только что целовал его запястье, говорил эти невозможные слова, а отвращение к самому себе. потому что в этот самый миг, сквозь панику и ужас, его собственная кожа – та самая, что только что чувствовала прикосновение чужих губ : вспомнила это тепло. и сожгла его стыдом. он сам того неосознанно прикрыл рот ладонью, словно боялся, что его вырвет прямо здесь, на эту солнечную, безжалостную трапу, перед этим Фёдором. в его глазах, помимо паники, мелькнуло то самое животное, слепое отвращение: то, что испытывают, если наступить на слизня или, наблюдать как кого-то рвёт при тебе, а то и на тебя. оно было таким ярким, таким физическим, что перекричало всё: и доверие минувшей минуты, и слова о дружбе, и то странное спокойствие у его плеча. но хуже всего было другое. где-то в самом тёмном углу сознания, куда он даже боялся заглянуть, щёлкнул тихий, ясный вопрос: «а что, если...» и этот вопрос был предательстким. предательством всего, во что он верил, всего, что он знал о мире и о себе. это было страшнее, чем признание Фёдора. ему хотелось что бы этого никогда не происходило. Фёдор всё это видел: весь этот спектор эмоций, отвращение, страх, бег глаз, желание забыть это. Федор прижал ладонь к лицу в сожалении о сказанном. – зря… зря я сказал. надо было ждать. или не говорить вовсе. прости. я… кажется, только что отнял у тебя друга, и у себя тоже. мне жаль. он резко развернулся. Коля инстинктивно протянул руку: пальцы скользнули по рукаву, не успев ухватиться. Фёдор, не оглядываясь, бросился прочь по тропинке, оставив Николая одного на ослепительно яркой, безжалостно пустой поляне. со шнурком, затянутым вокруг запястья. признание Фёдора повисло в нём тяжёлым, чужим камнем. «любит. меня». эти слова гулко отдавались в пустоте, что образовалась внутри. любил всё это время. в те самые моменты, когда Николай злился, ерничал, смущался, воровал яблоки, отводил глаза, любил. но ещё невыносимее была тошнотворная волна, подкатившая к горлу следом, – отвращение к самому себе. к этой животной, непроизвольной гримасе, что скривила его лицо в тот миг. знай он, что выдаст такую реакцию, выколол бы себе глаза – лишь бы физическая боль перебила тот мерзкий, предательский спазм в желудке. он не хотел этого, не хотел смотреть на Фёдора, как на что-то гадкое. догонять сейчас было бессмысленно. что он скажет? «ха, прости, что-то съел я не то вот и плохо стало..»? слишком глупо и жалко. Николай чувствовал лишь одно примитивное, детское желание: сбежать. зарыться с головой в свою подушку, как в те времена, когда наказанием был запрет на сладкое, и тоска имела простую, дурацкую причину. так он и поступил. проскользнул в дом тенью, прошмыгнул мимо кухни, где обычно сидела бабушка, и рухнул на край кровати. схватился за голову, пальцы впились в волосы. тело выделало тихие, сухие спазмы, слёз не было, только короткие, надсадные всхлипы. он ущипнул себя за плечо, да посильнее, до синяка – наказание за ту минуту, за свой взгляд, за всё что было тогда болью. а кем был для него Фёдор? запутался окончательно. враг, навязчивый сосед, сплетник, напарник по глупостям... друг? да, пожалуй, уже друг. человек, которому можно было бубнить что-то под нос, не боясь показаться дураком. третий в его жизни, перед кем не стыдно было расклеиться. первый – бабушка, второй – дед. а Фёдор... Фёдор был тем, с которым он поменялся да так, что менялся настолько, что жизнь до его появления казалась теперь чёрно-белой, пресной. хорошо или плохо. в словах Фёдора о переменах крылась жуткая узнаваемость, Николай и сам не был прежним. эта странная размягчённость, готовность нести ахинею, падение интеллекта до отметки «овощ» в его присутствии... всё это было непроизвольно. тело будто жило своей жизнью. может, это оно и влюбилось, не спросив разрешения у разума? а что разум? мысль отбросил тут же, с отвращением. никто из его близких такого не поймёт. у них такого опыта не было, он был один в этом болоте. «а может... стоит попробовать?» – слабый, предательский шёпот прозвучал где-то из самой глубины. Николай зажмурился, пытаясь заглушить его, но встал. нужно было отвлечься, хоть на кого-то переложить этот груз. – бабусь? – голос прозвучал хрипло. он высунулся на кухню, даже не удостоверившись, там ли она. – ааа? Микола, чого тобі, сонечко моє? – отозвался тёплый, знакомый голос. бабушка сидела за столом, и её спокойный, всепонимающий взгляд на миг обжёг его. – деда... не видела? – Николай перевёл дух, сфокусировавшись на её лице. бабка без слов мотнула головой в сторону двора. «дрова тащит». этого было более достаточно. Николай рванул с места, будто за ним гнались. дорогу до сарая он проделал на автомате, не заметив деда на привычном месте. только выругавшись про себя, зыркнул на дорогу и увидел деда. тот с охапкой поленьев подмышкой, о чём-то говорил с мужчиной в форме, похожим на доставщика. взгляд деда, поймав внука, неестественно оживился – верный знак, что разговор был ему в тягость. – а, Коля! чего-ть тебе? меня искал? а может, любимая звала? – дед затараторил с напускной суетливостью, отходя от соседа. – ахх, как жаль, что поболтать не могу, дел-то... жена ругаться будет! он ловко юркнул за калитку, бросив на ходу «спасибо, выручил!» и подмигнув. Николай лишь кивнул. дед терпеть не мог пустых разговоров, работа для него была святым спасением. – так в чём дело-то? – дед уже деловито поправлял поленья. – Её Величие что передало? – нет... не совсем. – Николай потупился. – спросить у тебя кое-что хотел. – А? чево-чево? давай, бери, – дед не стал ждать, сунув в руки внука часть вязанки. Николай едва удержал, привычно перехватив. – отойдём, расскажешь по дороге. зимой спасибо скажешь, что загодя запасаемся. в сарае пахло пылью и сухим деревом. они молча принялись сгружать дрова в аккуратную поленницу. – деда, – начал Николай, кладя очередное полено. голос звучал неуверенно, будто чужим. – у тебя был... друг? с которым ты... менялся. совсем сильно. дед облизнул губы, задумавшись на секунду. взгляд его стал где-то далёким. – друг, да был, как не быть. у Николая ёкнуло внутри, глаза расширились. – а ты... к нему тоже что-то чувствовал? – спросил он уже увереннее, с какой-то лихорадочной надеждой в голосе. — или... он тебе признавался, что любит? дед фыркнул, плюнув в сторону аккуратной стопки, нечаянно попал в кучку их дров. – чего-чегодь? да был, конечно. где он сейчас... в казико всё смачно...– он сделал многозначительный жест рукой, давая понять, что судьба у того не сложилась. – просадил, насколько я знаю. а чувствовал ли я к нему что? ну, после его выходок отвращение. а в любви он признавался... хех, немерено! по пьяни раз десять, не меньше. деда крякнул, собираясь сплюнуть с таким звуком, от которого, казалось, содрогнутся стены сарая. – дурачок был, но... хороший человек, в общем-то, – добавил он уже тише, больше для себя. Николай замер. та же ситуация, та же реакция: отвращение. и даже дед, суровый дед, отзывается о том человеке с теплотой. значит, это... не конец света? – а ты... жалел? – прошептал он, и в ушах зазвенело от напряжения. – что отверг его? – та о чём жалеть-то, – отмахнулся дед, но в голосе его проскользнула тень. – жалел, что так жёстко вышло. жалел, что не смог отговорить его жизнь-то портить. а так-то... на рыбалку раньше ходили вместе. классно было. эти слова ударили Николая под дых. «жалел». «классно было». в его голове эти обрывки сложились в целую историю – ту самую, на которую он так отчаянно надеялся. историю о неразделённой любви, о сожалении, о том, что всё могло быть иначе. он не расслышал главного, услышал только то, что хотел, не хотел. – ясно, – тихо сказал Николай, сжимая собственную руку так, что ногти впились в руку. – понял. спасибо тебе, деда. *** ночь была звёздная, тихая, оглушительно громкая от стрекота сверчков. Николай устал думать, но мысленная жвачка не прекращалась. она въелась в мозг, стала фоном всего. «Федя тоже сопьётся. пропадёт. уедет и не вернётся, решит, что здесь ему не рады. и судьба его будет неизвестна, как у того дедова друга». картина, нарисованная собственным страхом, была ужасающе чёткой и реальной. а может, это и к лучшему? эти чувства были слишком чудовищны, слишком пугающи для Коли. не факт, что кто-то поймёт, даже дед, с его «жалел», всё равно смотрел на это как на ошибку. Николай издал длинный, прерывистый вздох, потер лицо. запястье мелькнуло перед глазами. он почти забыл про шнурок. медленно, будто против собственной воли, он поднял руку. в полумраке шершавый чёрный шнурок казался призрачным. чистый, несмотря на всё. «ты можешь его выбросить», сказал тогда Фёдор. стеклянным, невидящим взглядом Николай разглядывал простую тесьму. а потом, как бы против своего разума – тело сделало своё. он притянул запястье к лицу и прижал к нему губы. тихо и недолго касаясь, всё еще боясь собственных чувст. тяжесть, копившаяся за день, разлилась по щекам горячими, наконец-то прорвавшимися слезами. дышать стало трудно, в горле встал ком. он прижал повязанное запястье к мокрой щеке, ловя остатки чужого, воображаемого тепла, и повернулся на бок, чтобы так, в этом жесте немого покаяния и принятия, и уснуть.