Тёмная сторона Бога

Я твоя воля, я твой раб, я свидетель пустоты,

Я паду подле твоих ног с какой угодно стороны,

Ты – бог богов, ты – судный день,

Ты – сопряжение миров,

Ты носишь имя, что отбрасывает тень.

Любовь губительна. Она сводит в могилу признанных и непризнанных гениев; те, кому была судьба творить для мира ещё долгие десятилетия, на этот мир теперь смотрят мёртвыми пустыми глазами из-под толщи земли. Погребённые за собственные пороки почитатели Иуды. На его скромный графский взгляд, не было ещё ни одного человека, которому шла любовь. Влюблённость – и того хуже, – не имеет под собой прочного фундамента, вчера есть, а завтра уже улетучивается с сигаретным дымом. Сравнение с табаком казалось ему вполне себе уместным: так же дурманит рассудок, забивает все мысли и лишает трезвости, становится наркотиком сердца и разума. А что хуже того, бежать от этого невозможно. Сердцу, увы, не прикажешь, но изо дня в день твердить себе подобно молитве фразы о том, что «это не любовь», вполне себе допустимо. Любить сложно. Любить императора – ещё сложнее. Любить императора, когда ты едва ли не правая и левая его руки – невыносимо. А что самое невыносимое, так это самоконтроль и баланс. Бенкендорф синоним порядку и закону, и если есть в этой стране системность и равновесие, так это он. Кто вообще повесил на двери его кабинета эту нелепую позолоченную табличку? Помилуйте, господа, его имя знает каждый цепной пёс, и если кому и случается в этом кабинете бывать, так он знает о его хозяине ещё до того, как переступить порог. Бенкендорф знает, что говорят о нём в людях. Иное дело, что не придаёт этому значения. Тем более, что говорят-то разное: то верная императорская шавка, то атлант земли русской, то посланник самого Дьявола, то святая святых. От таких контрастов становится порой до нелепого весело. Единственное, на чём сходятся мнения, – Александр Христофорович Бенкендорф не умеет любить. Какая ирония, раз это единственное, в чём они ошибаются.

Я слышу отовсюду крики человечьи;

Так остро режет в руке горя, как «Крикет», его меч –

Он катастроф посланник, он аз-есмь, меон,

Он за стеклом – глаза зеркал;

Он голос звёзд, язык и второй симболон.

На то, чтобы признать тягу своей души к Его Высочеству, Бенкендорфу потребовалось по меньшей мере несколько месяцев. Ужасало то, что он не мог определить момент, когда это началось. То ли когда ещё юный Николай при дворе мельком поглядывал в его сторону во время переговоров – нет, значительно всё-таки позже. Возможно, когда Россия хоронила Александра. В глазах новоиспечённого царя читалось что-то неочевидное и неясное простому взгляду, что-то такое, что Бенкендорфу необходимо было вытащить, да хоть каминными щипцами, иначе пропал его душевный покой. Он не смог, и потому терзал самого себя мыслями о молодом императоре не только грешной страны, но и его собственного сердца. Когда горожане подняли бунт, он первым ворвался в императорские покои. Держался ровно, беспристрастно; так, словно способен голыми руками остановить три тысячи человек восставших, едва те ступят на Сенатскую площадь. У Бенкендорфа не было права поддаваться волнениям. Были инструкции и был Николай. А тот держался на удивление спокойно, так, словно с самого своего рождения знал, что в день смерти брата начнётся непоправимое, и уже вскоре петербуржцы будут требовать его голову как довесок к «Константину и Конституции». Мерным быстрым шагом следуя за Его Высочеством, Бенкендорф внимательно следил за тем, как тот держит идеально ровную спину, оглядывает холодным взглядом любого подле себя и не произносит ни слова. Быть может, в этой толпе несуразных паникёров и ведомых сердцем глупцов он искал кого-то вроде императора. Часть истины вскрылась позднее, во время их спонтанной игры в теннис. Бенкендорф, право, не понимал, по какой причине стоит в одиночку против императора и зазнавшегося поэта, что искал царской милости. Они с Николаем должны были быть на одной стороне, но то ли у того в голове творилось что-то графу неведомое, то ли обаяние Пушкина распространялось даже на мужчин. Тогда Бенкендорф краем уха услышал негромкое императорское «я никогда не хотел быть царём», и, по правде говоря, понял достаточно, будучи теперь в состоянии спроецировать эти слова на всё произошедшее. Николай взвалил на свои плечи ношу, от которой бежал всю жизнь, и вынужден был с ней жить, пока все вокруг принимают его милость как данное. Увы, так оно и было отчасти, но лишь отчасти. Император по какой-то причине был благосклонен к ссыльному писаке, как выразилась в своём письме помещица Гончарова. Бенкендорфа это не могло не злить: какой-то наглец смог добиться расположения Николая от силы за час, пока он сам выстраивал крепость доверия долгие годы. Лишь по окончании игры Бенкендорф, мельком глянув в синеву императорских глаз, не увидел там ничего, кроме презрения, гордости и бесконечной усталости. Пушкин видел в нём справедливость, но не учёл, что эту справедливость пишет сам Николай. Она неумолима, непреклонна и жестока. Она не оставляет выбора. Он был прав: надев корону, перестаёшь быть человеком. Так казалось на первый взгляд; Николай, отпивая шампанское из утончённого хрустального бокала, рассказывал Пушкину о его пушкинских заслугах и том, как хорошо тот поработал. Нет, думалось Бенкендорфу, это Вы, Ваше Императорское Высочество, хорошо поработали, и о Ваших заслугах стоит писать поэмы.

Он энергема;

Тело текста и дескриптор пустоты,

Он замечательный предел,

Он Deus ex и форма тьмы.

А парой дней спустя Бенкендорф открывает глаза из-за того, что яркий солнечный луч пробирается меж плотных занавесок императорских покоев и останавливается ровно на его лице. Он морщится, приглаживает ладонью растрёпанные после сна волосы и шарит рукой слева от себя – пусто и холодно; поднимается на локтях и глядит на Николая. Тот всегда просыпается раньше. Просыпается и сидит, прикрывшись одеялом лишь наполовину, плотно сжимает губы и смотрит ровно перед собой. Его волосы в сиянии утренних лучей отливают золотом, а нежная кожа на бледных плечах так и светится теплом. Только Бенкендорф знает, насколько эта теплота обманчива. Лишь попробуй дотронуться – и обожжёт таким невиданным холодом, что заледенеет даже твоё бедное влюблённое сердце. Но ему прикоснуться хочется – провести ладонью от линии роста волос на напряжённой шее до плеч, спуститься к пояснице, быть может, даже обхватить за талию и прижаться к лопаткам губами. Но у них условие: не касаться дольше положенного. Положено только в полной темноте, когда заперты покои Николая, и когда его по-настоящему прекрасное лицо можно рассмотреть разве что в свете луны. Между ними нет любви, они лишь спят иногда, и Николай никогда не остаётся рядом с Бенкендорфом после рассвета. С первыми же лучами он словно чувствует, что их время прошло, и оставляет своё место пустым. И всегда ждёт, пока Александр проснётся. Наверняка чтобы вновь приказать ему уйти. Попытка обмануть себя снова и снова приводит Бенкендорфа к унизительному поражению. Он в этом болоте погряз с головой, увы, и шанса выбраться тоже нет. Но у него есть мужество признаться себе, как ему льстит тот факт, что под ним по ночам сам император, и он может позволить себе опустить руки на узкую талию и ощутить, как Николай прогибается при каждом медленном толчке, как стонет слаще самой дорогой куртизанки, когда притупляет свою непомерную гордость и не прячет лицо в измятых подушках. Александр может позволить себе то, чего бы никогда не позволил себе в трезвости, ведь его влюблённость пьянит побольше шампанского – может провести ладонью по взмокшему затылку и зарыться рукой в отливающие карамелью волосы, сильнее прижимая к кровати. Для него, право, не существует большего блаженства, чем эти бесконечно долгие минуты, когда Николай настолько покладист и отзывчив. Иногда они переговариваются на французском, и Бенкендорфу приходится лишний раз следить за тем, чтобы с его губ не сорвалось предательское «Je t'aime».

Изнанка и Туман войны,

Вечные льды и суть огня;

Различие, обратная луны – тень имени Христа.

Его любимое занятие по утрам – наблюдать за императором. Николай своими мыслями где-то далеко за пределами действительности, и Бенкендорф знает: как только его заметят, Николай вновь вернёт себе личину надменности и холода. – С добрым утром, Ваше Императорское Величество. Из раза в раз он первым подаёт голос. Знает, что Николай непременно вздрогнет едва заметно, вырванный из собственных мыслей, и от его взгляда засквозит пробирающим до костей январским морозом. Что-то внутри трескается, и Бенкендорф тянется к его плечу. Его, разумеется, останавливают, не сильным, но вполне себе ощутимым шлепком по руке. – Кажется, мы это неоднократно обсуждали. И граф слушается, ведь ослушаться императора, пожалуй, больший грех, чем спать с ним. Но Николай, очевидно, рушит в нём все привычные установки, в том числе пристрастие к законам и порядку. Бенкендорф тянется к мундиру на кушетке подле постели, чтобы выудить оттуда сигару и поджечь её о свечу неподалёку. Он знает, что император не терпит табака – об этом даже законы пишут. Особенно не терпит, наверняка, «Регалию», просто потому что граф курит именно их. Николай, почувствовав первые горькие нотки в воздухе, резко оборачивается и выдёргивает из длинных графских пальцев сигару, отбрасывая в камин в нескольких метрах от них. Бенкендорф за секунду успевает изменить её положение в руке, лишь бы не обжечь Императора. Тот смотрит на него с молчаливым бешенством во взгляде, и Александр ликует. Это первый раз за всё время, когда они смотрят друг другу в глаза по утрам.

Свисала с высока над городом атропа;

У алого заката — распорота утроба.

Обратная луна — тень от имени Его там

К нам обернётся тёмной стороною Бога.

Поначалу этого действительно хватало. Бенкендорф никогда ничего не говорил и не требовал – всё завертелось само по себе. Первый поцелуй, первая ночь, первая хлёсткая пощёчина, если наутро попробовать прикоснуться. Он даже никогда особо и не задумывался, почему Николай так яро против связи, но почти каждый вечер с охотой открывал для него свои покои. Задумываться начал только тогда, когда происходящее начало ощутимо действовать на нервы, а встречи по расписанию мало это компенсировали. Граф – человек прямых намерений и чётко выставленных границ. Для него не существовало понятия «любовник» – это звучало просто абсурдно на фоне его невыраженных чувств. Было «Mon âme» и было «Ваше Императорское Высочество». По сути своей одно и то же. Как бы то ни было, любовницами он мог считать распутниц-актрисок, к которым по молодости был бурный интерес. Он их не любил, всего-навсего желал. Но когда два этих критерия сливались воедино, нарушался весь баланс. Вся тщательно выстроенная Бенкендорфом внутренняя система катилась к дьяволу. Проще говоря, его не устраивали отношения на полставки. Чтобы таким довольствоваться, ему нужно было всего-навсего не любить. Ну а раз любишь, то либо взаимная определённость, либо пресечение всех связей на корню. Он знал, что это дастся непросто. Особенно с тех пор, как Николай с выверенной снисходительной улыбкой говорит: Бенкендорф у меня теперь шеф жандармов. Особенно с тех пор, как Николай, повернув к нему точёный профиль, добавляет: дал ему графа. Александру кажется, что он слишком зацикливается на императорском «у меня». Тем самым подтверждаются слухи. Он действительно императорская шавка – помилуйте, у него даже взгляд щенячий. Верный пёс на привязи, который будет охранять денно и нощно и непременно сорвётся с поводка, чтобы загрызть обидчика, если потребуется. Ему вполне себе подходит эта роль – он и на поводок себя посадит, и загрызёт, и послушно приползёт обратно, стоит только рукой поманить. Бенкендорф готов возвести Николая в культ. Готов им заменить Христа и склонить православных перед новым божеством. С его ровным графским спокойным взглядом и бесстрастным выражением лица подобная одержимость всё больше походила на сумасшествие.

В чём тайна власти и могущество Креста и бус?

Его боялся Зевс, Юпитер убегал как трус,

Как и любой Асгарда ас; ну а Анубис только мог

На своём капище скулить, как обессиленный щенок.

Кажется, с приправой из дотошного анализа и пристальных наблюдений к Бенкендорфу приходило понимание. Всё дело в страхе. Да даже не просто в страхе, а в немом отчаянии и бессилии, в неподъёмном неописуемом чувстве долга, в ответственности. Только вот ему самому бояться нечего. Лечь под плаху за императора – благое решение. В голове всплывали мимолётные воспоминания о тех моментах, которые совсем из его головы вылетели, как только они стали ближе. Например, как Николай рассказывал ему о своих идеях и взглядах на правление, пока в одной только ночной рубашке расхаживал по покоям, зачитывая вслух чьи-то письма и комментируя их. Как от усталости и боли душевной прятал лицо в ладонь, стараясь совладать с самим собой; и как сами собой слёзы текли по бледным щекам. Как в какой-то момент он прижимался лбом к плечу Бенкендорфа, силясь успокоить собственное чересчур человечное нутро и стать вновь царём. Тогда это казалось неважным лишь потому, что Александр привык на чужую и собственную слабость смотреть снисходительно и сквозь пальцы. Ни у кого при дворе не было права на эту слабость. Не такие они люди. Они – разум и гордость. Разум трещит по швам. Гордость – склеивается из обломков раз за разом. Только вот в тот момент Бенкендорф, приобняв одной рукой Николая за плечи, шептал «Ne baissez pas les bras, mon âme».

Что за изнанкою луны так сотрясает божий дом?

Тенями тёмной стороны напуган Тетраграмматон;

Это хтонический недуг:

Если читать наоборот имя Христа,

То в нём окажется сто сорок тысяч букв.

О своём решении прекратить это недоразумение Бенкендорф даже не заикается до бала. Какое-то торжественное празднество, настолько важное, что граф даже не удосужился запомнить, по какому поводу. Да и какое это имеет значение? Теперь больше вообще ничего не имеет значения, кроме глупой юношеской ревности. Вокруг всё отливает золотом чистым, прозрачным, что легко можно увидеть своё отражение на гладкой поверхности. Всё по канонам высшего света: хрустальные люстры, вычищенный паркет, дамы в роскошных платьях, фужеры с шампанским и живая музыка лучших музыкантов. Бенкендорф в центр зала не лезет и не танцует, удостоившись чести находится рядом со столом с напитками. Кадык нервно подёргивается не то от эмоций, не то от очередного глотка игристого, а взгляд прикован к кружащейся в центре зала фигуре. Разумеется, не настолько очевидно, чтобы вызвать подозрения. Он готов был поклясться, что Николай даже имени той дамы, с которой танцует, не знает. Всего лишь богатая леди из высшей знати, желающая мужа-императора. Кто же не хочет? Это недоступная заветная мечта каждой красавицы. И у каждой наверняка есть шанс, только у императора по глазам видно, что ни одна из них не интересует его по-настоящему. Александр чуть плотнее сжимает губы, когда переводит взгляд на императорскую руку, покоящуюся на женской талии. В голове стучит мысль о том, что это его, Бенкендорфа, собственная рука должна лежать на его талии. В центре зала должны быть они. Это инквизиция его души. Инквизитор – Николай собственной персоной. Ровно настолько же жестокий и безжалостный. – Скучаете, граф? – вкрадчивый голос вырывает Бенкендорфа из ревностных дум. Николай стоит ровно перед ним с полным фужером, улыбается одними глазами и глядит чуть сверху вниз. – Отнюдь, Ваше Императорское Высочество. Великолепный бал. Бенкендорф отвечает так лишь потому, что скажи он иное, посчитают за оскорбление. – Не лукавьте. Я же по лицу вижу, что Вам здесь не по душе. – Николай тихонько посмеивается, оставляя на столе фужер. Александр помнит, что он не переносит спиртное ровно в той же степени, что и табак. Голос императора для едва заметно помутнённого рассудка ощущается вдвойне прекрасным. Бенкендорф, право слово, был готов поклоняться этим чистым звонким нотам, которые превращались в кошачье мурчание, стоило только Николаю говорить тише и ниже. Голос, что священнее псалмов и долгожданнее соловьиной трели по весне. Бенкендорф не находит, что ответить – кажется, что его и без того видят насквозь. Впрочем, от необходимости подбирать тактичный ответ его лишает сам Николай: – Шампанское ударило в голову. Не желаете выйти на воздух?

Это тень имени, что дал ему

Не бог-отец, но одновременно с ним

Чей-то шёпот через трещину в изнанке,

А смерть для Него — тот самый

Другим всем человеческим богам

Непостижимый трансгрессивный переход...

За стеклянными дверьми их встречает ночная прохлада. Шум бала остаётся где-то позади; Николай задёргивает бархатную штору и опирается на поручни балкона. Стоя чуть позади, Бенкендорф всматривается во тьму, где едва заметен густой лес, а в голове крутится лишь одно: «Я должен сказать». – И всё же бал неплохой. Графиня постаралась… – Нам нужно всё прекратить. Между ними повисает безмолвная тишина. Александр на императора не смотрит, лишь дышит чуть более прерывисто, сам не до конца верит, что решился. Позади всё тот же счастливый смех, кружатся в танце красивые пары, и они все так безгранично счастливы, что назревает простой вопрос: а почему не могут быть счастливы они? Напряжение становится невыносимым, ощущается мерзким покалыванием на кончиках пальцев. Николай молчит, и это в самом деле последняя капля. Бенкендорф разворачивается и тянется рукой к позолоченной ручке на двери балкона, как вдруг слышит позади себя стук каблуков и его одним выверенным движением хватают за рукав мундира. Рефлекторно обернувшись, он смотрит на императора, что цепляется за него, как за последнее спасение, едва заметно сгорбившись. Взгляд невольно падает на его губы – они у Николая сухие и потрескавшиеся. Бенкендорф думает, почему не замечал раньше. – Почему..? – Вы ещё спрашиваете, почему? Он искренне не верит своим ушам. – При всём к Вам уважении, Ваше Высочество, у Вас хватает дерзости спрашивать? Бенкендорф выдерживает паузу. – Я не такой человек. Я ищу постоянства. И я, прошу меня простить, не куртизанка. Но я Вас не виню; на Вас страна держится. Я останусь рядом – я по-прежнему являюсь Вашим верным слугой. Он склоняется в лёгком поклоне, поднимает голову и замирает. На лице Николая мелькает целый спектр эмоций от бешенства до неподдельного ужаса, и в тот момент, когда он решает озвучить хотя бы что-то, Александру сносит крышу нечеловеческой злостью. – Ты не можешь так поступить со мной.., а как же всё, что было? Я тебе не позволю, это запрет, властью императора… Такое заявление лоб-в-лоб сбивает его с толку, ошарашивает и заставляет теряться. Александр по лицу бегло читает, замечает, как сложно подбирать каждое слово, и насколько жалко и неправильно эти слова звучат, распалят внутри простую человеческую ярость. Стискивая зубы от злости, Бенкендорф подрывается с места, хватает Николая за высокий узкий воротник и со всей силой военного прижимает его к перилам. Это нарушение всех правил субординации, за которое повесить мало, но внутри слишком долго копилась злость на императора и самого себя. – Не стоит принимать мою милость за слабость, Ваше Высочество, – цедит Александр. – Вы можете объявить меня врагом народа – впрочем, я убеждён, что вы этого не сделаете, – но вам следует видеть грань дозволенного между моим долгом как вашего подданного и нашими личными отношениями, которые не имеют к нему никакого отношения. Или Вы боитесь, Ваше Высочество? Николай, секундой ранее выглядевший так, словно готов вцепиться Бенкендорфу в горло, замер, будто громом поражённый. – Страх – неправильное слово, – он почти шепчет. – Тебе этого никогда не понять. Ты не на моём месте, не был и не будешь. – Помолчите, – резким издевательским тоном перебивает его Бенкендорф. – Да что Вы, как же, как же. Долг, ответственность, репутация. В стране только-только наступила стабильность, а Вы опасаетесь грязных слухов, которые подорвут это шаткое благополучие. Ты меня недооцениваешь, Коля. В голубых глазах вспыхивает нечто неописуемое. Сильным движением Николай отстраняет от себя графа, на мгновение застывает на месте и быстрым шагом направляется к выходу с балкона. Происходящее Бенкендорфа до злости веселит всё больше; императорские противоречия и гордыня выводят из себя. И поэтому он тянется за ним навстречу, ловит руку в тонкой белой перчатке и эту самую перчатку срывает, переплетая их ладони и крепко сжимая чужую. Николай останавливается на месте, чуть поворачивает голову и, – о чудо! – сжимает в ответ. Он не способен врать себе настолько долго. – Я знаю, что надёжнее тебя нет никого. Никому другому я бы не позволил. Его голос звучит хрипло и надрывно, почти убито. Александр чувствует, как отступает злость, уступая место горечи. – Но есть кое-что, что я не могу позволить даже тебе. Слишком многое стоит на кону. Я забочусь не только о себе или о тебе, речь идёт о целом государстве. Тебе и самому, как никому другому, знакомо понятие долга. Вслушиваясь в чужие слова, Бенкендорф отмечает, что был прав. Его хитрый ум не обмануть, хотя и сам он идиот, подобно императору. Он притягивает к себе точёную фигуру и крепко держит за плечи, пресекая все попытки отстраниться. Николай смотрит в пол. – Я бы тоже хотел. Но даже мне не всё подвластно. – Я не требую от Вас запредельного, Ваше Высочество, – Бенкендорф перехватывает его взгляд. Знает, что вновь смотрит преданно, по-собачьи. – Прошу лишь не отталкивать меня. Мне многого не нужно; быть рядом с Вами – уже награда высшей степени. Император тяжело выдыхает. Александр готов поручиться, что ни одна девица доселе не вела с ним таких разговоров. В беспокойной светлой голове пролетают тысячи мыслей о том, правильно ли то, что они делают. С ровной дорожки праведника они оба сошли уже очень давно, только вот Бенкендорфу привычный всем бог не нужен уже и того дольше. Он до самого конца не верил в подобный исход, но Его Высочество умеет удивлять. Кажется, он начинает понимать, что чувствовал Пушкин, когда получил разрешение вернуться в Петербург. Они молчат целую вечность. Николай – потому что борется с самим собой, Александр – потому что готов дать ему на это время. Бал затихает, гости расходятся, небо начинает светлеть. Император вскидывает голову, отбрасывая минутное смятение. – Я не знаю, что заставляет меня верить тебе. – Осознание, что я ровно в той же степени верю Вам, mon amour.

Я твоя воля, я твой раб, я свидетель пустоты,

Я паду подле твоих ног с какой угодно стороны,

Ты – бог богов, ты – судный день,

Ты – сопряжение миров,

Ты носишь имя, что отбрасывает тень.