Оскверненная кровь

Лучи позднего заката проникали через узкие окна и обволакивали помещение красно-оранжевым цветом, подчеркивая туманом поднятую над дощатым полом серую пыль. Грудь тяжело вздымалась, пытаясь поспеть за порывистым дыханием и громкими выдохами. Вздохи же, напротив, сопровождались без какого-либо звука. Сейчас поглощать воздух, пропитанный трупным запахом, наотрез не хотелось. Перед смертью не надышишься, а в ожидании мук в этом и вовсе не было нужды. Это тоже своего рода пытка - продолжать удерживаться за нежеланую жизнь, мозговой отдел не отступит, наплевав на душевные страдания, и заставит дышать до тех пор, пока холодные руки самой смерти в знакомом обличии не лишат этой возможности. Разум и сердце не совместимы в дуэте, их тандем никогда не предвещал ничего путного, две противоположности с разными целями. Сердце - вводит в заблуждение, одурманивает здравость, стирает рамки дозволенного. Разум - оберегает, охраняет, спасает, но в данной ситуации он всё равно считается главным врагом. Руки измученно дрожат, считая себя ложнообвиненными, точно в бреду совершили все злодеяния, а сейчас без сил выпускают промокшую от пота рукоять. Металлическая часть ножа ударяется о твердую поверхность, издавая едва уловимый, перекрываемый звуком сирены, что слышна лишь одному, противный скрежет. Тихо шептать, что ты лишь жертва обстоятельств или драть глотку в доказательство того, что ты невиновен, не значит быть таковым. В людском суде плевать, кто держал поводья, кто был по ту сторону полотна в театре теней, кто сломил и заставил плясать под свою дудку. Факт остается фактом, грешник грешником, а наказание наказанием. Ноги больше не могут позорно держать обвинённую тушу с порочной душой и предательски заставляют пошатнуться, сделать шаг назад, прочь от последствий своего огня импульсивности и подкинутых дров в виде неконтролируемой агрессии, желанной мести и столь долгожданной вседозволенности. Завороженный взгляд на миг оторвался от груды свежих трупов перед собой, но затем снова застопорился на них, глаза следом расширились, а дыхание вовсе затихло, как только спина наткнулась на до жути и слёз знакомый объект позади. Похоже на неразрушимую стену, тоже не даёт и мечтать о побеге, стирает даже самую малую надежду на спасение, только всё было намного страшнее. Тошнота змеёй подползла к пересохшему горлу, стоило только холодным ладоням мягко, но с незримой угрозой, схватиться за тощие плечи, надавить на них так, что ноги вкрай сдались, даже не задумываясь о сопротивлении. А зачем? Бежать они не в состоянии, а риск оказаться сломанными казался до смеха наиболее правдивым. Да и бежать им некуда. Ад на то и ад, что отсюда нет выхода, шанса на искупление не дадут, раз сюда попал, пусть и не по собственной воле, гнить здесь придется до самого несуществующего конца. Коленные чашечки больно встречаются с полом, притягиваются к нему, как к магниту, приземляются прямо рядом с оружием возмездия и напротив жертв, что пали от его лезвия. Свежая кровь растеклась по всему полу, тут же впиталась в поношенные джинсы, образуя на них багровые пятна. — Ну как, понравилось убивать их? - как вязкий мёд, стекают с уст слова, вызывая дрожь на пару с табуном мурашек. Источник звука далеко, где-то сверху, но Юн Чону чувствует его горячее дыхание, его пронзительный взгляд, заставляющий почувствовать себя подопытной крысой, его удовлетворенную улыбку, улыбку обычного индивида, коим тот не являлся, ему больше подходит хищный оскал дикого зверя, но эта оболочка привыкла претворяться, строить из себя подобие человека. — Понравилось чувствовать себя Богом, способным распоряжаться чужими жизнями? - вопросы, не требующие ответа, отзывались больной пульсацией в висках. Со Мунджо знал, что если запивать мёд кипятком, то тот неизбежно превратиться в яд, поэтому был только рад прибавлять огня. Осознание произошедшего пришло к Чону слишком поздно, апатичное состояние после совершения первого серийного убийства захватило разум, разъело каждую клеточку мозга, выставив новоиспеченного убийцу в виде тряпичной куклы, что не живёт, а лишь влечёт жалкое существование под покровительством своего создателя. Но слова снова вытолкнули душу, запечатанную в кукле, в жерло вулкана, экватор ада, в лапы самого Диавола. Давление на плечи прекратилось, но облегченно вздохнуть от обманчиво пережитого кошмара не удалось, тонкие пальцы перебрались на затылок и быстрым, точным движением впечатали бледное лицо в мягкую ледяную плоть, пропитанную омерзительно пахнущей жидкостью. Паника окатила холодом с головы до пят, а дыхание вновь предательски возобновилось, вбирая в лёгкие металический запах. Чону резко дёргает головой, пытаясь избавиться от этого запаха, от ощущения, как чужая кровь, уже не нуждающегося в ней мёртвого, впитывается в каждую из его открытых пор, окисляя кожу, вызывая зуд и жжение, не то от ожогов совести, не то от цинничной брезгливости. Но ему отрезают путь к отступлению. Рука вцепилась мёртвой хваткой, с каждой попыткой сопротивления ещё больше вжимая лицо парниши в кровавое мессиво, что раньше можно было назвать человеческим телом. Среди всех троих Мунджо выбрал самого противного, убитого наиболее грязно, как и подобает мерзотному извращуги, его Чону не жалел вовсе, распотрошил со всей злобой и ненавистью. И видимо сейчас поплатиться за это. Кота нужно тыкать носом в место, где тот натворил, чтобы он запомнил на всю жизнь, как делать не надо. Мунджо не терпит грязь, в убийствах красная жидкость его никогда не интересовала, даже корень зуба, вырванного у очередной жертвы, тот тщательно промывал от лишнего, оставляя лишь белоснежную эмаль. Поэтому мужчине не нравится подчерк неумелого протеже, конечно, это его лишь первые шаги в сие греховном поприще, он ещё должен набраться опыта, понять, что отличает профессионала от зелёного, но чем раньше укажешь на ошибки, тем лучше. С другой стороны, Со был рад видеть такое зверство, показатель повышенного потенциала у его творения, в которое ещё предстоит немало вложить как сил, так и времени, а возможно даже его крепких нервов, но Мунджо в себе уверен. Чону очень ценный артефакт, что в умелых руках станет невероятным оружием. Возможность вырастить настолько удачного монстра и достойное продолжение себя Мун не упустит никогда. Меж тем, пускай как таковое сопротивление со стороны Юна заметно стихло, его тело билось в лихорадочной дрожи, а приглушенные всхлипы окутали весь коридор злорадственного четвёртого этажа. Правду говорят, что цифра четыре - самый настоящий предвестник смерти и сейчас её воплощение беспощадно наблюдает за страданиями очередной, но такой особенной жертвы. Горячие слёзы скатывались по щекам, стараясь смыть с них вязкую кровь, однако, пускай они были многочисленными, в борьбе с алой противницей им было суждено проиграть. На пару со слезами появилось ощущение скрученности органов пищеварения, что до этого старались держаться до конца. Чону вот-вот вырвет. Это было неизбежно, уж слишком много факторов давления на столь неподготовленную систему. Цепкая рука резко отпускает затылок, оставляя короткие волосы в небольшом беспорядке. Ощутив необходимое, пусть и неполное освобождение, Юн успевает отстраниться от кровавого трупа и отвести голову в сторону. Прозвучала характерная фонема и изо рта вытекла коричневая желчь, тут же растекаясь по полу и затикая в небольшие трещины. Ошеломленный парень издавал звуки, схожие с рычанием, но совсем не хищного зверя, скорее запуганного животного, его спина быстро двигалась из-за активного дыхания, а руки заметно дрожали, еле как держа его бессильное тело над полом. На плечо внезапно что-то загромоздилось, добавляя ещё больше веса. Чужое дыхание, пускай тихое, но в тишине коридора раздавалось сиреной прямо около уха. На талии почувствовался замок из длинных рук, они с наслаждением запечатали Чону в своих недобрых объятиях, скорее как показатель его беспомощности и принадлежности, чем проявление заботы и жалости. — Ты относишься крайне неуважительно к тому, кого лишил жизни, лапуля, - смакуя каждое слово, особенно последнее, молвит исчадие ада, ещё сильнее сжимая хрупкое тело, окольцовывая, подобно смертоносной змее. Он переводит взгляд на лик Чону, который выражал животный страх, вперемешку с непринятием очевидного. Абсолютно всё лицо было покрыто кровью, что оскверняла его лукаво чистейшую душу, помечала как кровожадного убийцу. — Ты ведёшь себя как эгоист, душа моя. Именно ты сотворил с ними это, - уголки рта приподнимаются выше, когда со стороны писателя последовала реакция. Голова поднялась и стабилизировалась на одном месте, посылая взор прямо, а затем начала качаться из стороны в сторону, понемногу увеличивая амплитуду, слегка рвано и резко, как бы опровергая сказанное, пусть и достаточно посредственно. — Нет.. - наконец подал хриплый голос виновник весьма сомнительного торжества. — Нет, я не убивал их.. Это был не я.. - тон истеричный, пусть и пытался выглядеть спокойным, иногда переходил на шёпот, будто боялся, что его слова оспорят, укажут на истину, вовсе неподходящую под его вымысел. Прежнюю улыбку как рукой сняло. — Как это не ты? - без удовольствия усмехнулся Мунджо и оторвался от чужого тела, но взамен взял тонкие запястья и направил руки ближе к Чону. — Посмотри, - тот до скрипа сжал зубы и не повиновался. — Посмотри, - приказ прозвучал более настойчиво, с ноткой угрозы, в уголках глаз Юна скопился последний запас слёз, но он всё же опустил голову. Ладони полностью окроплены кровью. Багровый ручеёк протикал по линиям жизни, незаметно намекая, что ждёт юношу впереди, что это их явно не последняя встреча, если тот продолжит существовать в этом аду под надзором архидемона, бессмертного вида, что до ужаса напоминает соседа из триста четвёртой. Пока Со Мунджо создает свои творения, он будет жить вечно. — Видишь? Твои нежные руки в крови. Я с самого начала приметил, что они способны не только на писательскую деятельность. Ты по-настоящему талантлив, лапуля, - Мунджо произносил это с непоколебимой гордостью за свой шедевр, что ещё больше подтверждало факт совершённого деяния именно с его стороны, из-за чего Юна затрясло сильнее. — Нет, это был не я.. Я же видел.. Это был.. Это был..! - в голове всплывал образ, размытое лицо, вселяющее ужас. Чону в отчаянии, но с обоснованной опаской, будто боялся увидеть и наконец понять, кто с ним всё это время разговаривал, повернул голову в сторону, где ему неизбежно пришлось встретиться с тем самым лицом в паре сантиметров от своего, подтверждающее его опасения, только более чётким, знакомым, пугающим: Бледная кожа сияла, выделяясь на фоне кромешного мрака, прерываемого лишь изредко просачивающимся ржавым светом закатных лучей, ослепляла затуманенные очи, напоминая собой яркую луну. Густые брови слегка приподняты, придавая обманчивую простоту и наивность, но в то же время неподдельную заинтересованность и ожидание. Шелковистые волосы обрамляли голову, блестя и переливаясь, точно струи черного водопада. Пухлые губы отдавали темно красным, будто были обмазаны мерзотной кровью, верхняя представляла своей формой две непокоримые высокие горы, на которые желания взбираться пока не явилось. Выразительные, невольно ставшие родными, угольные глаза, подобно омутам, затягивают, если не топят, на своё глубокое дно затерявшегося в них путника; как всегда в открытую изучают, анализируют, гипнотизируют. На этом красивом лице глаза - самая живая часть, выражающая истинную сущность монстра, скрывающегося под маской любезного дантиста. Чону потерял дар речи. Сейчас парень столкнулся с кошмаром, что придумал его разум с целью защиты неподготовленной психики, лицом к лицу. Это он. — Ты, - после очень длительной паузы наконец договаривает он и вдруг замирает. Глаза как у оленя в свете ярких фар автомобиля, они бегали от одной части лица к другой, с каждым разом всё больше убеждаясь в том, кто действительно перед ними. Мунджо приподнимает брови выше, выражая свою удивленность и притворную безпричастность. — Я? - бархатистый смех бушующими волнами бился об утомленные уши Чону, забавляясь сложившейся ситуацией. — Ты, мне кажется, что-то путаешь. Как я мог убить свою, пусть и не родную, но семью? - невероятно спокойный, с заметной насмешкой голос глубоко вонзался в душу по самую рукоять, невольно, но с удовольствием, стирал последнюю надежду на лучшую, какая только возможна в данный момент, истину. Глаза Мунджо, копируя чужие, бегали по кровавому лицу, впитывали страх, наслаждались отчаянием и скорым осознанием, возникшем в пустой от пережитого и продолжающегося стресса голове Юн Чону. Какая же приятная услада. Сердце покрывалось пламенным огнём, готовое вот-вот расплавится под гнётом рокового Вереселеня, огненного змея из самых пучин ада, что коварно заполз в тело и сел за штурвал этого беснующегося корабля. Цунами ярости, такой привычной для молодого писателя, разрасталось вновь, когда он прожигал взглядом сущность напротив. Страх уступил место, позорно исчез, оставляя Чону один на один с не закрытым гештальтом. Его клеветали, так надменно и непоколебимо, а значит должны поплатиться, даже если секунду назад парень трясся от беспощности перед этим недочеловеком, который и сподвиг Юна размышлять такой философией. «Ненавидь того, кого хочешь ненавидеть. Проклинай тех, кто этого заслуживает. Убивай тех, кого хочешь убить. В этом истинная мощь.» - слова некогда обычного соседа из триста четвертой, что бывший, старый, ещё в здравом, хоть и шатком, уме Юн Чону не воспринял всерьез. Сейчас они как никогда руководили его сердцем. Он поджимал свои пунцовые губы и скрипел зубами, бесполезно сопротивляясь дюжему потоку гнева, кой уже прорвался через вмиг наполнившиеся силой руки. Черная ткань воротника излюбленного Мунджо лонгслива, что на ура справлялся с скрытием его безобразных шрамов от глаз людских, оказалась в судорожной хватке. Резкое движение сопроводилось перезвоном зубов, напоминавшие звонкие колокольчики, а так же мимолётной растерянностью Со, что не ожидал подобного действия со стороны до этого времени пассивного Чону. Он тянул ткань на себя, намериваясь чуть ли не порвать больше не сам элемент одежды, а его хозяина. В оленьих глазах колыхались языки пламени, они оставляли незримые ожоги на лице Мунджо, доставляя не предполагаемый дискомфорт и чувство страха, а напротив, искренние восхищение и утоление. Такой сложный и взрывной характер, импульсивные поступки, наивное чувство собственного достоинства, смехотворно глупая идея хвататься за соломинку старой жизни, непринятие себя настоящего. До конца доломать Юн Чону будет неимоверно весело. Вычеканивать калем нужные детали незаконченному шедевру, придавая истинный вид скульптуры. Мунджо далеко не основоположник этого творения, он считается последним мастером, кто доведёт произведение до его завершения и по итогу запишет под своим авторством. Общество, окружавшее Чону, привнесло куда больше серийного убийцы. — Я никого не убивал, хватит нести чушь! Я видел своими глазами, как это делал ты, - цедит Юн сквозь сомкнутую челюсть, не скрывая всей накопленной злобы, которую с удовольствием направит на невинного обманщика и причину своих кошмаров. Как же долго парень лелеял мечты схватить эту тонкую шею и перекрыть доступ кислороду, пускай он и отмахивался, стараясь притворяться нормальным хотя бы перед собой, но в глубине души мысль об убийстве навязчивого дантиста вызывала страстное желание воплотить идею в жизнь. Но как только глаза, полные готовности, прозмеились как по атласу с окрасившегося надменной ухмылкой лица к манящей шее, внезапное давление на плечи выбило Чону из царства скорого возмездия. Выражение лица из уверенного и мстительного вмиг переменилось на подобие загнанного в угол зверя, когда спина с неистовой силой и хлюпающим звуком соприкоснулась с мерзопакостной грудой мертвых туш. Сердце жестоко убитых уже давно не бьется, но Чону чувствует, как под ним словно копошатся недовольные личинки. Однако бóльшим страхом окатила не кровавая ситуация за спиной, а прямо перед глазами: тёмный силуэт, выделяющийся лишь ярким оскалом, навис над дрожащим от отступившей агрессии и пришедшей паникой телом. Руки медленно опускаются, отпуская пропитавшийся потом с ладоней воротник лонгслива, боятся сделать резкое движение и спровоцировать. Из конечностей забрали всю силу, будто её давали на время, проверить справиться ли бедолага, воспользуется ли шансом или опять облачиться беспомощной овечкой перед мордой ненасытного волка. Не опять, а снова. Каким бы Юн Чону не был странным и опасным перед другими людьми, он абсолютно беспомощен перед Со Мунджо, пора бы уже принять это. Легко убить любезную хозяйку-Фамильяра. Безо всяких усилий можно устранить надоедливо хихикающего Полтергейста. Придется немного попотеть, но и извращенец, искусный Инкуб, падёт от нежных рук. И только всевластный Парк, пускай даже поддается, дабы вселить лживые надежды в атакованную самим Аластором душу, каким-то невероятным образом останется нетронутым. А ведь Чону не принимает вышеперечисленные заслуги на свой счёт, перекладывает ответственность на ближнего, отодвигает от себя кипящую кастрюлю, полную истошно кричащих в агонии грешников и даже не боится обжечься. Это расстраивает и раздражает одновременно. — Ты начинаешь выводить меня из себя, - от спокойного Мунджо не остается и следа, он улыбается, но совершенно недобро, психопат, заточенный внутри него, потихоньку выбирается наружу с каждым неверным словом Юна. — Ты уверен, что там был именно я? Разве ты не помнишь горячее пламя, разгорающееся в твоей руке? Не помнишь, как яростно сжимал рукоять острозаточенного ножа, движимый неистовым желанием отомстить за все душевные ранения, что нанесли эти общажные отродья? Это был ты, лапуля, твоё истинное "я" вырвалось из кокона в этот роковой вечер, - слова сладко тянулись, переходили на шепот, иногда на внезапные восклицания, выражали не на шутку сильное удовлетворение от понимания, что Чону действительно вспоминает и снова чувствует огонёк в кровавых ладонях, сколько бы он не упирался - произошедшее не изменить, остаётся его только осознать и принять себя настоящего. — Данное событие было предначертано судьбой, ты не смог бы избежать его, как бы не хотел, а я лишь решил вопрос времени. - Со приблизил своё лицо к чужому, пытаясь проигнорировать обманчивую оболочку прилежного писателя и достучаться до точной своей копии, которую так долго держали взаперти. — Ты должен быть мне благодарен, а не обвинять в своих грехах, - шёпот переместился к уху, грудная клетка была прижата более массивной, а живот содрогнулся от внезапного холодного прикосновения, казалось, безжизненной руки к нему. Но Юн Чону сейчас ментально не здесь, не на полу длинного коридора четвёртого этажа, не на омерзительных трупах и не в когтистых лапах Дьявола. Он в местах похуже, снова в комнатушке Боксун, в холодном подвале, на ставшей любимой за время крыше с потрясающим видом на ночной Сеул. И видит все убийства от первого лица, чувствует всё, что перечислил до этого Мунджо с такой усладой. Нет, не может быть. Это точно не он. Человек, от лица которого он видит, выше на голову его собственного роста, обладает непривычно внушительной физической силой и небывалой для писателя уверенностью в своих действиях, что не останавливает ни перед законом, ни перед здравым смыслом. Все признаки указывают на Мунджо, но почему тогда Чону сейчас так ярко прочувствовал, будто был там? В беспорядочной голове не укладывается, словно парень всё это время пытался соединить две неподходящие друг другу детальки пазла, а сейчас Со подкинул правильную и картинка начала наконец проявляться. Чону страшно, очень страшно думать об этом. Страшно понимать, что всё это время обманывал себя. Страшно осознавать, что все эти зверства на самом деле совершил не опытный убийца-садист, а он, тот самый Юн Чону, не умеющий говорить "нет", изо всех сил помогающий матери с больным братом, славный парень и писатель с большим потенциалом, который вот-вот выпустит свой первый роман в жанре детектив. Неужели теперь всё нажитое за долгие двадцать семь лет нужно перечеркнуть и яркой кровью своих жертв жирно написать - "психопат, убивающий всех, кто выведет его на эмоции"? Странное, но что ни на есть верное клеймо. Лёгкие внезапно прошибло и Юн начал жадно поглащать спертый воздух. Казалось, что сейчас он резко вышел из продолжительной комы. Тело билось в горячке и только запястье правой руки обжигал привычный холод металлического браслета. Писк ударил в уши, когда ещё одна деталь того критического момента вдруг проросла через каменную землю памяти. Зубы на якорных звеньях. Заговорщический подарок Со, что окончательно связал их души. Основа, пусть и была великовата для тонкого запястья, умудрилась пережать нежную кожу, не пропуская разгорячённую кровь, полную адреналина, в дрожащую кисть. Браслет будто взял управление руки писателя на себя, помогая неопытному убийце воплотить все свои планы. Каждый взмах оружием поощрялся гордым звяканьем зубов друг о друга, словно шептали заслуженное: "Молодец, ты хорошо справляешься, дальше - больше". И вот опять. Браслет находится на руке Чону, никак не Мунджо, а ободрение этого неодушевлённого предмета навечно вбилось в измученные уши первого. Рассуждения нетрезвой головы над данным пунктом продолжились с новой силой, если бы не непривычный холодок, окутавший до этого пылающее тело. Глаза, прожигавшие невиданный за темной пеленой потолок, расширились и опустились вниз, чтобы быстро проанализировать произошедшую ситуацию. Увиденное заставило приоткрыть пересохший рот, разрывая слипшуюся кожу с губ: чёрная рубашка задралась до самого подбородка, предоставляя вид на исхудавшее за всё время юношеское туловище; пара лунно сияющих глаз хищно бродили по нему, заостряя внимание на каждой царапинке и выпирающей косточке. Появилось чувство, словно Юн Чону облачился маленькой букашкой и попал под лупу любопытного микроскопа. Чтож, ему действительно не привыкать оказываться в таком положении. Зрачки Мунджо медленно расширялись, а блеск в глазах заметно мерк на фоне чего-то нового, к недолгому счастью Чону, неизведанному. Парень вовсе перестал дышать, когда вторая рука взялась за его талию, присоединяясь к первой. Взгляд покрывался томной дымкой, всё больше охватываемый нарастающим возбуждением. Мунджо уже видел это тело, видел, как шустрые капли скатывались наперегонки, огибая каждую впадину, но это зрелище не сравниться с чувством власти над столь желанной находкой, чувством, что только он может усмирить этого яростного зверя, потому что сам является таковым. Юн полностью в руках Со, он его творение, и чем раньше парень это признает, тем будет лучше для обоих. Но сейчас слишком рано заявлять права на владение должным образом, перед этим они должны пройти ещё через несколько этапов, пускай желание Мунджо уже окутало весь воздух знойным дымом. Одним из главных качеств мужчины является терпение и умение держать себя в руках тогда, когда это действительно необходимо. Короткие ногти впиваются в талию, оставляя заметные полумесяцы на мягкой коже, а после тягостно царапают до выступившей крови, вызывая еле слышное шипение со стороны писателя. Мунджо, после того как вдоволь насладился ощущением тела под собой в полном его распоряжении, снова наклоняется, напоминая приближающуюся змею к запуганной жертве, что невольно зажмурила глаза, когда хищник оказался не на шутку близко. — Ты знал, что в древние времена считалось, что кровь способна сделать землю плодороднее? - шепот над ухом пробирал до самых сильных мурашек, сердце пропустило удар, а после забилось чаще. Настолько глубокий голос заставлял тонуть в его водах без шанса дотянуться до зоны солнечного света этого бескрайнего океана и вздохнуть желанный воздух. — Я хочу проверить это на тебе, лапуля. Давай узнаем, сможет ли кровь этих грешников сделать тебя плодороднее на новые убийства, - мужчина оторвался от красного уха и заглянул прямо в оленьи глаза, которые Чону с опаской приоткрыл, от такого вида уголки полных губ поползли наверх. — Раз уж ты так грязно их переубивал, что из них фонтаном кровь насочилась, не пропадать же ей даром, верно? - незаметно дантист раскрыл истинный посыл задуманных планов - преподать урок за грязную работу; издевательский тон заставил ноздри Юна заметно раздуваться, но тело юноши снова парализовало, когда по коже неприятно начала разливаться багровая злодейка. Рот приоткрылся в немом крике, ощущения можно было сравнить с тем, словно сейчас на Чону высыпают стаю тараканов, что щекотно перебирают своими маленькими лапками по его животу. Лицо Мунджо, который до этого с наслаждением набирал в сложенные ладони скверную кровь умерших за спиной Чону и с той же усладой выливал её на него, исказилось ненормальной улыбкой. Глаза расширились, в их отражении писатель смог разглядеть себя: напуганного, жалкого, слабого, невероятно беззащитного. Видеть себя в настолько удручающем положении было невыносимо, к горлу подкатил огромный ком, что нельзя сдвинуть, как не пытайся, а глаза разболелись, не в силах выдавить из себя никакую слезу. Это даже к лучшему, лицо и так опухло от прошедшей истерики, на последующую слез больше не осталось. Пока грудь Чону не может шелохнуться из-за страха, а возможно и из-за нежелания поддерживать бессмысленную жизнь, полную подобными кошмарами; грудь Мунджо с жадностью наполнялась воздухом, пропитанным медовым запахом тела Чону вперемешку с железной зловонией крови мертвых. Со приподнялся с костлявых бёдер Юна и блаженно откинул голову назад, открывая парню вид на всю ту же манящую мстительные руки шею с острым кодыком, что стал мишенью для загипнотизированного взгляда. Аромат дуновением проникал в гостеприимные ноздри, вызывая редкие мурашки по телу и заставляя давно погибших бабочек восстать в животе. Чону действовал на мужчину, как наркотик. Опьянял его покрепче любого соджу. Мунджо соврет, если скажет, что не хочет парня здесь и сейчас, прямо на этой горе изуродованных трупов его бывших соратников. Невероятно возбуждающая атмосфера царила в этом холодном пространстве. Контраст помогал одурманивать помутневший разум Со. Но вскоре он смог взять себя в руки, с неохотой протрезветь, и вернулся в исходное положение. Это был мимолетный перерыв для Чону, после которого творец продолжил совершать задуманное. Мунджо, подобно искусному художнику, набирал на длинные пальцы, как краску на кисточку, липкую кровь. Протяжно смаковал её в ладонях, пачкая рукава лонгслива, оттягивал момент начала творческого процесса, словно настраивался, пытался поймать уже давно пришедшее вдохновение. Чону лишь с ужасом наблюдал за ним, совсем потеряв контроль над своим обездвиженным телом, и издал только громкое мычание, когда холодные кончики пальцев коснулись его кожи. Они долго стояли на одном месте, оставляли свои кровавые отпечатки, помечая это тело, как собственность Мунджо, что чужой кровью подписал контракт на его имение. Через некоторое время пальцы начали своё движение. Будто по льду, они скользили по грудной клетке, вырисовывая багровые узоры; обводили очертания манящей ключицы, в которую хотелось вцепиться зубами. Мунджо невольно облизнулся от таких мыслей и всё же не смог противиться желанию: медленно наклонился, продолжая рукой гладить выступающую правую кость, а другую, ещё не измазанную кровью, аккуратно укусил, прихватив зубами тонкую кожу. Изо рта Чону вырвался болезненный стон, он на миг опрокинул голову назад, соприкасаясь волосами с источником "красок" Со - кровоточащая рана одной из жертв, но после вновь вернул её обратно, не желая оставлять последующие действия мужчины без внимания, будто сможет их в случае чего предотвратить. Мог бы - уже давно это сделал. Юн снова встретился в нескольких дюймов от своего лица с пробирающим до дрожи взглядом Мунджо, что оторвался от его ключицы, дабы лицезреть реакцию. Он открыл рот, расширил глаза и соединил брови, явно намекая, что тот уже переходит границу подобными выходками, но Со сделал вид, будто не заметил этого, только шире ухмыльнулся. Его губы заблестели, выступившая на коже из маленькой раны от укуса кровь окрасила их своим ярким цветом, а Мунджо только в радость облизать и вкусить крем этого аппетитного торта. Чону передернуло от такой картины. Долго томились они в сие немой сцене, только сбивчивое дыхание обоих - одного от паники, другого от возбуждения - в унисон тарабанило по их ушам. Мунджо наконец выпрямился и продолжил, набрал в ладони кровь, словно воду из святого родника, и вновь облил ею дрожащее тело Юна. Тот не смог сдержать громкое мычания от неприятного ощущения, окатившего его тушу, только подстёгивая Со продолжать, с каждым разом увеличивая количество набранной жидкости. Как только творцу показалось, что этого достаточно, он приступил к самой приятной для себя части: его длинные руки, полностью окрапленные кровью, плавно заскользили от подгрудной части до области пупка, втирая мерзотную жидкость в кожу, будто сам поверил в свою же байку про плодородие. Ощущение чужих рук, таких одурманивающих и настойчивых, выворачивает душу писателя наизнанку, заставляет извиваться под своеобразными ласками, но в то же время трепетать от ужаса. Абсолютно вся ситуация сводила с ума, контрастируя между невообразимым отвращением и желанным уже долгое время вниманием, пускай даже таким - одержимым, ненормальным, от дантиста-психопата, но зато обращённым ни к кому иному, как Чону. До ушей дотянулось едва членораздельное бормотание, приглушённое ныканьем Юна, оно заставило того с усилием стиснуть зубы и вслушаться. «Ты убил.. Твоя заслуга.. Эта кровь должна окрасить не только твоё идеальное тело, но и твою грешную душу.. Лапуля..» - будто в бреду, вещал себе под нос Мунджо, продолжая как ни в чем не бывало использовать Чону как подобие холста. Парня снова всего парализовало, когда он смог осознать смысл этих слов и мысленно вернуться за стол давно забытых рассуждений. Точно, ответы на все волнующие вопросы Чону нашёл, но так и не подвёл итог. Выходит, вся эта общажная семейка действительно пала от его рук? План Мунджо таки сработал даже без его ведома, кровь мертвых впитывалась в кожу, оскверняла уже давно не чистое тело, просачивалась сквозь свежие раны и каким-то образом добралась до души юноши, стирая его прошлое "я", помогая выйти из далеко запрятанных пучин того самого Юн Чону, в точности повторяющего образ Со Мунджо. Сердце как-никак одержало победу в схватке с разумом, эпизоды той коварной ночи вновь заколесили перед глазами и тут Чону наконец разглядел неподдельную истину, наконец лицезрел правду: высокий силуэт уменьшился до привычных размеров, внушительная физическая сила заметно подубавилась, но кое-что не изменилось - небывалая уверенность в своих действиях и чувство вседозволенности, несокрушимая перед любыми препятствиями, даже в виде закона и здравого смысла. Осознание, что в тот момент не было никого сильнее Чону, что он наконец-то смог победить, смог отомстить, смог показать всю свою душевную боль на примере физической, эйфорией наполнило до этого пустующее тело внутри, зашило все дыры и заштопало все проплешины в покалеченной душе. Чону затрясло сильнее, но вовсе не от страха и подступающей панической атаки, что так и норовила напасть со спины, а от удовлетворения, от того, что за управление этого тела сел правильный, истинный хозяин, творение Со Мунджо, точная копия своего учителя. Взгляд чёрных глаз вмиг изменился, что не осталось без внимания уже давно пришедшего в себя Мунджо, который не без удовольствия наблюдал, как восстал из пепла нужный ему человек, тот, кого мужчина вылавливал в свои сети из глубоких вод неправильного Чону несколько дней. Он уже всё понял, будто является его второй личностью и всё, что происходит с писателем, отголосками отзывается в самом Со. Мунджо был не в силах сдерживаться и пока Чону ещё не пришёл в себя после своего "нового дня рождения", он приблизил лицо, едва соприкосая их носы, улыбнулся своей самой нежной улыбкой и поддался чарам этого несносного паренька, которым сопротивлялся всё время его прибывания в общежитии. Неприятный металический привкус атаковал рецепторы пересохшего языка, помогая тому утолить жажду вместе с чужой слюной. Чону, будучи уже длительное время под сильным напряжением, заметно расслабляется, растекается на твёрдом полу, полностью отдавая себя мужчине, ощущая себя свободным даже под его массивным телом. Он нашёл себя, избавился от оков, что держали его на протяжении всей жизни прочь от свободы действий и слов, предпочитая, чтобы тот наполнял чашу гнева втихомолку. Этому он обязан Со Мунджо, единственному, кто разглядел в нём потенциал, единственному, кому не наплевать на настоящего Юн Чону. И даже если он сейчас, не интересуясь желанием парня, ласково вбирает и покусывает его губы, тот точно знает, что все его действия правильны и даже не поддаются сомнению. Ведь кто как не творец знает, что нужно его творению? Жаркий поцелуй срывает голову окончательно, на губах проростает лёгкая улыбка, окрашенная кровью, а глаза закатываются от переполнения эмоций и чувств, бурлящих в кровеносных сосудах и воздействующие подобно наркотикам. Наконец-то он нашёл своё место. Наконец-то Юн Чону стал собой.

***

Едкий запах нафталина с нотками серы въелся в ноздри и выполнил задачу нашатырного спирта, приводя в чувства отключившийся разум. Через маленькое окно пробивался единственный тусклый луч рассветного солнца, как может освещая любезно очищенное от недавнего происшествия с оскверненной кровью лицо. Брови сомкнулись на переносице, недовольный всеми факторами, направленными на задачу вытащить Чону из глубоких, таких нужных сейчас сновидений, парень приоткрыл уставшие веки, еле как поддавшиеся импульсам со стороны пока слабо работающего мозга. Его взгляд встретился с уже привычным потолком с приклеенной к нему дорожкой из самодельных звёздочек - единственное, что осталось от предыдущего жильца, кроме дневника с любопытными заметками, что буквально кричали Чону о том, что тот в опасности здесь. Как оказалось, они ведали ложь. Старая, казалось, протухшая кровать заскрипела от медленных движений очнувшегося, он немного посидел, растирая усталость по своему лицу, зачем-то после этого проверил свои руки на наличие красной жидкости, но ничего так не обнаружил. Время текло медленно, словно песок неторопливо просачивался через щели между длинными пальцами и вот парень всё таки встал и потянулся к ручке двери. Никто в коридоре не буянил, надоедливый смех не отбивался эхом от стен, в адрес жильца из триста третьей не бросали смелые утверждения и не угрожали расправой. В этом аду наконец воцарилась идиллия. Когда-то белые носки резко стали влажными, впитав странную жидкость, как позже выяснилось, разлитую абсолютно в каждом уголке общежития. Вот запах чего въелся в нос, разъедая рецепторы - дёшевый бензин. Предположения о причине наличия сие жидкости на полу нагрузили ноющую голову и Чону просто отмахнулся от них, это сейчас совершенно не то, о чём он должен беспокоиться. Ноги сами понесли парня, не взирая на некий бензинный потоп, в сторону кухни, где запах чего-то иного и отвратительного перебил предыдущий. Мунджо сидел за маленьким столом и смотрел в пустоту своим стеклянным взглядом, попивая прохладное пиво излюбленной марки. Он словно тянул за красную нить, связывающую его с писателем, чтобы привезти того в нужное место. Лицо озарилось нежной улыбкой, когда Со заметил в проходе долгожданного гостя, которого готов принять со всеми почестями. — Юн Чону, - ласковым и уверенным тоном начал он. — Ты наконец проснулся. Присаживайся, - мужчина кивнул в сторону стула напротив себя и сделал ещё один глоток напитка. Чону беспрекословно повиновался и повлочил тряпичное тело к своей стороне стола, где приметил неоткрытую банку ещё одного пива, видимо приготовленную специально для него. Мунджо не мог оторвать взгляд: чистенький Юн без единой эмоции на лице, абсолютно спокойный и покорный. Но он знал, что если разжечь спичку, то тот вспыхнет, как и всё это общежитие, облитое бензином. — Я боялся тебя разбудить, пока разбирался со всеми делами, но ты так крепко спал, что я в итоге даже заскучал, - ответа на эти слова не последовало, раззадоривая и без того в приподнятом настроении Мунджо. Он долго созерцал красивые черты лица, пока парень уставился в одну точку сквозь него. — Я приготовил нам завтрак. Заранее прошу прощения, я съел больше положенного, но оставил тебе самые аппетитные кусочки. - с неподдельной искренностью проговаривал Со после длительной паузы. Его длинные пальцы элегантно, с некой грацией открыли крышку знакомого контейнера, содержимое которого Чону угадал сразу же. Большие куски темно багрового мяса с яркими бликами от света мигающей лампы сверху встретились с его равнодушным взглядом. — Знаю, мои навыки не сравняться с кулинарными способностями хозяйки Ом, но я очень старался сделать так, чтобы мясо было по вкусу, - пусть лицо его не выдавало, но были слышны небольшая насмешка и даже высокомерие. — Всё же это ты постарался для сегодняшнего пиршества, я надеюсь, что тебе понравится, - Мунджо легонько пододвинул контейнер ближе к Чону, будто боялся спугнуть голодного котёнка. Юн долго прожигал взглядом блюдо, вкус которого в далёком прошлом вызывал у него лишь рвотные позывы, но затем всё же решился дать второй шанс. Всё таки он, как сам предполагает, теперь проведёт остаток жизни с Мунджо, а тот врятли ест что-то помимо человечины с малым количеством глутамата вприкуску с холодным пивом и не будет менять привычек ради парниши. Железные палочки долго перемешивали мясо в поисках самого безобидного на вид кусочка, на деле же просто оттягивали момент пробы, что прознал уже заскучавший Мунджо и в приказном порядке поторопил мученика. От судьбы не убежишь и Чону таки проглотил самый маленький ломтик, получив в ответ зловещую улыбку со стороны сегодняшнего шеф-повара. Для него это были первые этапы заполнения подготовленного сосуда и хочет Юн или нет, но он обязан полюбить его коронное яство. И каково было удивление Чону, когда мясо вкуса нежной, но горькой свинины не вызвало у него желание опорожнить желудок. Так на него влияет компания Мунджо или это просто особенность нового Юн Чону, но в любом случае, если он продолжит и дальше употреблять этот своеобразный деликатес, то сможет привыкнуть к нему и даже полюбить. Со на радостях за удачный эксперимент присоединился к завтраку, мысленно поставив галочку напротив одного из многочисленных пунктов обильного плана по заполнению сосуда. Они доели всё за короткий срок, вкусив сладость жертв приношений в честь возрождения истинного Юн Чону, который, отпив несколько глотков хмельного напитка, решает разрезать совсем не давящую тишину своими, возможно, глупыми вопросами, ответы на которые уже ничего не изменят. — Где Мин Джиын? - Мунджо моментально поперхнулся, но смог быстро унять негодование от ещё одной попытки писателя связаться с прошлой жизнью. — Отпустил, ради тебя не стал её убивать. — А если она разболтает про нас полиции? - мужчина покачал головой, опровергая данную мысль. Не разболтает. Пускай он посоветовал Чону быть честным с ним, совершенно не значит, что он будет честным в ответ. Джиын ещё со вчерашнего дня не имеет ничего общего с здешним миром, а Юн хороший мальчик, не стал выпытывать природу такой уверенности. — Что с Чонхва? - от упоминания надоедливой полицейской по телу пробежала дрожь отвращения, здесь Мунджо даже обманывать не собирался. — Пришлось её убрать. Девчушка почти дозвонилась до своих коллег. Жалко конечно, смышленная была, но ты меня знаешь, я всегда устраняю любые помехи на своём пути. - плевался нескрываемой кислотой слов Со, наблюдая, как слегка поник Чону от таких вестей. Чонхва была доброй и искренней, но действительно черезчур настырной, поэтому такой исход в её истории ничуть не удивил. Интересующие вопросы на этом подошли к концу, Чону, как бы ставя на этом точку, с громким стуком соприкоснул пустую жестяную банку со столом. Они ещё немного посидели в тишине - один наслаждался видом своего ещё незаконченного произведения, другой вёл ожесточённую борьбу с нескончаемым потоком беснующих мыслей, внезапно появившихся из глубоких пучин сознания, где сейчас заточён старый, слабый Юн Чону, проигравший в этой неравной войне. Пока Мунджо собирал нужные вещи, Чону напоследок обошёл всё общежитие, начиная с четвёртого этажа, где вспоминал события прошедшей ночи, заканчивая подвалом, где совершил одно из своих убийств, жертву которого уплетал на сегодняшнем завтраке. Пусть он прожил не так много времени в стенах этого злополучного местечка, оно перевернуло его жизнь с ног на голову, отрезало все шансы на нормальное будущее и лишило абсолютно всех знакомых, что даже к лучшему. Будет ли Чону скучать? Только если по моменту, когда вступил на порог этого ада, ведь тогда он ещё мог дать ходу в обратное направление и не портить себе жизнь подобным образом. Но сейчас все эти мысли, отголоски старого Юн Чону в заточении, нужно запихнуть подальше в самый глубокий ящик и кинуть его в бескрайнее море под шум крикливых чаек. Прямо на глазах белое здание в четыре этажа вспыхнуло пламенным огнём, издав звук, характерный взрыву. Где-то зазвучала приглушенная сигнализация, крики людей, спокойно шедших по привычной дороге без камер на работу, но весь этот переполох остается далеко позади, когда неприметная машина чёрного цвета начала свой путь, прочь от хаоса, сотворимый её хозяином. — Мы начинаем нашу лучшую жизнь, Лапуля. - слова, произнесенные манящим голосом, не достигают слуха проволившегося в царство Морфея юношу на заднем сидении, что удобно там расположился, прислонившись к холодному стеклу горячим от переизбытка всего и вся лбом.