Я твой

      Мерзотный острый снег хлещет в морду, тут же тая, и влажными ледяными каплями стекает по лицу, впитываясь в нихрена не греющий шарф.       Ебучая зима.       Пальцев рук не чувствую и лишь изредка делаю попытку разогнать кровь неловкими движениями в узких карманах пальто. Лучше не становится, но хотя бы осознаю, что они еще шевелятся.       Идти минут тридцать в лучшем случае. И чем дольше иду, тем больше убеждаюсь, что сегодня меня явно кто-то проклял. По-любому Зое. Не зря с первого дня знакомства зову ее ведьмой. Но раньше она как-то не обижалась на мои шутки, да и сегодня, когда я назвал ее переносным столиком из-за плоской фигуры, она загоготала. Но факт остается фактом. Машина в ремонте, Эрвин, обещавший подвезти, съебался на какую-то важную встречу, а гребаный огрызок телефонной модели сдох от мороза. Теперь только лишним грузом лежит в кармане и мешает двигать ладонью.       Скоро и я к нему присоединюсь, чую. Привык всю зиму в пальто ходить, довольствуясь комфортным передвижением на машине. А сегодня все. Обосрался.       Сам виноват, разумеется. Хотя, если зайду в какую-нибудь кафешку, которыми весь рабочий район утыкан, куплю чай и как-нибудь доползу до дома. Главное — не подхватить херню вроде простуды или ангины. Работать из дома – то еще дерьмо, учитывая какие долбоебы работают в компании.       Бросаю взгляд на часы на запястье, крепче сжимая зубы, потому что для этого приходится достать из хуево, но все же защищающего от ветра кармана.       Район в это время пуст, потому что я, судя по всему, единственный идиот, который засиживается допоздна. С самого утра безвылазно просидел в кабинете, перебирая бумаги и посылая смертников, которые заглядывали с попыткой промямлить что-то под нос. Как знал, что стоило просто взять работу домой. Но нет же. Ебучий пункт для редактуры перерос во второй и третий.       Ворох снега, стянутый с крыши порывом ветра прыгает в глаза. Шиплю, жмурясь, и матерюсь сквозь зубы, потому что блять, отлично. Для полного счастья не хватает только ослепнуть к хуям.       Тащусь по улице, и единственное, что держит меня в шаге от безумия – тротуары, которые разгребли еще утром. Сейчас они, конечно, уже подзасыпаны снегом, но все же через сугробы пробираться не приходится. Потому что легкие ботинки такого марш-броска явно не пережили бы.       Подхожу к первой попавшейся кофейне и дергаю ручку. Блять. Свет внутри еще горит, но бумажное объявление о раннем закрытии довольно красочно шлет меня нахуй.       Иду к другой, что обнаруживается спустя метров пятьдесят, и вновь без особой надежды дёргаю дверь. И, вот это да, поддаётся. Над моей башкой звенит колокольчик, который моя уставшая голова воспринимает как гребаный колокол размером с троих меня.       В лицо тут же ударяет теплотой помещения, и я дергаю плечами, ощущая как жирные мурашки вспухают между лопаток.       В зале светло и пусто. Ну, восторг. Последнее, что хотел бы видеть – сладкие парочки и довольные ебальники, которых даже в этом районе как грязи. Ничего не имею против пар, но, блять, кому понравится во время еды смотреть, как кто-то пытается засунуть язык другому в рот?       Оглядываю помещение и приятно удивляюсь отсутствию явной антисанитарии. Даже лампы, низко висящие, протерты, а на декоративной лозе, которая украшает всю дальнюю стену, не видно пыли.       Мысленно порадовавшись, что не заметил дерьма в виде тараканов и прочего, иду к стойке, ощущая, как начинает покалывать пальцы и лицо от перепада температур. Стойка блестит, натертая, и я, уважая чужой труд, не кладу на нее ладони. Знаю, как иногда тяжело избавиться от отпечатков пальцев на лакированной поверхности.       Дверца для персонала хлопает, как и хлопает где-то в башке, пока я сжимаю зубы, разглядывая мальчишку. Тебе лет двадцать, верно? Надеюсь, что ты не школьник, подрабатывающий после уроков, потому что даже дрочить на несовершеннолетнего не собираюсь. А хотелось бы. Понимаю это, разглядывая твою загорелую кожу, аппетитно сияющую в теплом свете лампочек. Успеваю оценить взглядом обтянутые темной джинсой ноги и устаю поднимать глаза — такие они, блять, длинные. Доля секунды, а я перебарываю в себе желание обхватить руками талию, подчеркнутую футболкой, что заправлена в джинсы. Тонкая, и на язык просится — изящная. Но это все отходит на второй план, когда глазами добираюсь до твоей мордашки. Красивый. Признаю, утопая в зелени волн, что подернуты золотистой коркой по краям. Высокие скулы и темный разлет широких бровей, которые совершенно не утяжеляют взгляд, хотя должны по логике. Возможно, все дело в самом взгляде? Ярком, практически слепящем и таком искристом, что хочется зажмуриться.       Глазами прикипаю к твоим губам. С расстояния вижу, какие они мягкие. Никаких трещин, коими мои, сухие, награждены от и до. Пялюсь без смущения, и едва позорно не пропускаю твой вопрос.       — Здравствуйте, что для вас?       Смотришь открыто, и от изгиба твоих губ у меня практически встает. Голос мягкий, но очевидно низкий. Мурчащий. Хотелось бы услышать его при другой ситуации. Но беру себя в руки и смотрю спокойно, ловя собственных бесов, что тянутся к тебе, срывая поводки.       — У вас есть листовой чай? — Голос ниже, выдает тлеющие угли возбуждения, но тебе, не обратившему внимания, это ни о чем не говорит.       Ты за прилавком подвисаешь, хлопая невообразимыми глазищами, а после дуешь эти охуенно-очерченные губы. Вцепиться бы зубами до рубиновых капель и надломленного скулежа, пока будешь драть мне спину в такт глубоким толчкам.       — Извините, только пакетированный.       Образ стонущего тебя развеивается, и я цокаю. Выбор у меня не велик, поэтому механически дёргаю башкой в подобии кивка.       — Хрен с ним, тащи.       Загораешься, как рождественская ёлка, коими утыкан весь город, и резво киваешь патлатой головой, отчего пучок на твоём затылке забавно подпрыгивает. А после поворачиваешься спиной. И блять, у меня встает. Встает так очевидно, но не испытываю стыда по этому поводу. Потому что твоя задница, обтянутая джинсами – это то, на что нельзя смотреть без возбуждения.       Чай дерьмо, соответствует цене. Хотя нет. За дерьмо я бы даже таких денег не отдал. Но ты, то и дело мелькающий перед глазами, значительно подслащиваешь эту горчащую пилюлю. Единственный плюс этого чая — греет ладони да расхераченные губы. Хотя последнее, пожалуй, приносит больше боли, чем удовольствия, обжигая потресканную кожу.       Смотрю на тебя исподлобья, пока мелкими глотками цежу эту дрянь. Ты замечаешь и краснеешь. Смущаешься? Очаровательно. От этого желание наблюдать лишь разгорается. Но пересиливаю себя и отвожу взгляд. Не хотелось бы быть в твоих глазах маньяком. Особенно учитывая, что ты от смущения уже начал ронять вещи.       Прячу смешок в чашке и допиваю парой глотков, чтобы тихим стуком о стойку привлечь твое внимание. Тут же оказываюсь затянут в губительную зелень и без сожалений в ней тону.       Расплачиваюсь, пока ты кидаешь на меня голодные взгляды. Едва сдерживаю смешок. Смена ролей? Только что же краснел, словно девственница, а сейчас, стоило мне собраться, словно стараешься насытиться. Давно меня так глазами не облизывали. Даже удивляюсь, учитывая, что вначале ты своего интереса не проявил. Или проявил, но я был слишком занят разглядыванием тебя. Но и ты пойми, ты высеченная скульптура, на которую прежде всего, хочется смотреть. И зачем скрывать, трогать.       Разворачиваюсь и иду к выходу, ощущая, как сверлишь взглядом мою спину.       — Простите, мистер...              Кусаю уголок губы и успеваю натянуть маску безэмоциональности, прежде чем поворачиваюсь.       — Леви. Просто Леви.       Ты, было стушевавшийся, вновь искришься радостью, и меня практически обжигает этой светлой радостью, что вьется дымкой вокруг тебя.       — Я Эрен, — представляешься, и я вижу взволнованность в твоей улыбке. — Приходите в следующий раз, Леви. Обещаю, тут будет листовой чай.       Дёргаю бровью, но не отвечаю. Интересно. Лишь чуть щурюсь и, прежде чем уйти, окидываю тебя взглядом. Делаю это без спешки, так, чтобы ты заметил, позволяя и себе полюбоваться. И ты замечаешь. Краснеешь, кусая губу. Я совру, если скажу, что не хотел бы сделать также.

***

      Не знаю почему, в тот же день, как выхожу после выходных на работу, покидаю свой кабинет на обед. Ловлю прихуевший взгляд секретарши и едва сдерживаю смешок. Я видел на ее экране открытую вкладку соц.сети и знаю, что она частенько переписывается со своим парнем, так что пусть не потеет так. Пока она выполняет свою работу и выполняет её качественно, пусть делает что хочет. Остальное меня не заботит. Я, может и мудак как многие говорят, но делать из своих же подчиненных роботов без шанса на личные интересы не собираюсь.       Дорога до кофейни в точности такая же и другая одновременно. Ненавижу столпотворение, особенно зимой. Люди, запрятанные в огромные куртки, толкаются, галдят и разносят шум, кажется, по всему городу. Действует на нервы.       Дёргаю знакомую дверь и тут же морщусь. И тут гребаная толпа. Как-то не принял к сведению, что это я один из немногих затворников, что предпочитают жрать в одиночестве. И сейчас любуюсь, презрительно приподняв верхнюю губу, на толпы офисных клерков, которые стайками носятся под ногами, словно одичавшие дети.       Мелькает мысль уйти. Забить. Что, блять, я вообще здесь забыл?       Мысль растворяется, словно сахар в чае, когда вижу знакомый пучок. Не до конца понимая, что делаю, целенаправленно двигаюсь к стойке и опираюсь о неё локтями.       Ты стоишь ко мне спиной, и я позволяю себе пройтись взглядом по блядски-длинным ногам и подтянутой заднице. Ладони покалывает от желания сжать до шумного выдоха и шлепнуть до звенящего вскрика. Ты ведь позволишь?       Облизываю пересохшие губы и поднимаю взгляд, когда поворачиваешься. Щенок. Смотришь загоревшимися глазищами и разве что хвостом не мотыляешь, повизгивая от радости. Почесать за ушком?       Льстит. Не скрываю и позволяю уголку губ приподняться. Искренне недоумеваю, почему так радуешься, увидев мою хмурую рожу, но не показываю этого.       — Здравствуйте, — на приемлемой громкости, а после, тише, — Леви.       Говоришь с придыханием, подходя ко мне, и разделяющая нас стойка начинает раздражать. Ты также выдыхаешь, когда кончаешь? Или ты делаешь это с громким вскриком? Представляю, и все новые картины рисуются в сознании, обливая низ живота раскаленным металлом.       Киваю в ответ и вижу, как пунцовеют твои скулы от бесов в моих глазах. Они выглядят жутко, знаю. Но тебя не тронут, обещаю. Может, немного покусают, пока будешь прижиматься ко мне. Но тебе ведь это понравится? Знаю, что понравится. Вижу сквозь налёт смущения твою восторженность и жажду.       Ставишь передо мной заварочный чайник, пока я, погруженный в сладостную дымку предвкушения тебя, не свожу взгляда. Становится откровенно похуй на жужжащую толпу вокруг нас. Какое мне до них дело, когда ты, прикусив губу, смотришь из-под ресниц.       — Как и обещал.       Протягиваешь мне чашку с чаем, и я на автомате принимаю ее, вместе с ней захватывая твои пальцы на долю секунды. Ты не скрываешь или не успеваешь скрыть шумный вдох. Улыбаюсь уголком губ, пока, отвернувшись, прячешь свой румянец. На блюдце рядом с чашкой вижу бумажку, и до конца обеда не свожу с тебя сытого взгляда.

***

      Ты проскальзываешь в жизнь, словно в закрывающиеся створки лифта. Проскальзываешь под мелодичный звон, оповещающий о закрытой двери, которая отрезает пути выхода.       Молчаливые вечера, наполненные работой, которую тащил в дом, сменились на громкие, наполненные вечными монологами с твоей стороны. Я если и говорю, то коротко и по делу, но ты не обижаешься. Напротив, ластишься под бок, подлезаешь под мою руку и тихо бубнишь в шею о всякой ерунде.       А я просто слушаю. Слушаю, лениво водя рукой по твоему бедру. Вникаю в интонацию и запоминаю информацию, которую раньше бы пропустил мимо ушей.       Проходит две недели, прежде чем я понимаю, что перестал брать работу на дом. Совсем.       Спустя месяц осознаю, что домой спешу наравне с секретаршей, которая ровно в шесть с мерзким лязгом цепьевого ремешка сумки вставала с места, оглушительно цокая каблуками в сторону лифта.       Спустя полтора понимаю, что к привычным покупкам добавляются всевозможные сладости, которые ты поглощаешь со скоростью света. Охуеваю, глядя на твою стройную фигуру, которой не вредят тонны шоколада, а после покупаю снова. Ты мурчишь, ластишься в благодарность, и кто я такой, чтобы отказаться от влажных поцелуев с привкусом сладостей?

'

      Я беру тебя спустя два месяца отношений. Небывалый срок для меня, и сам охуеваю от того, как продержался столько. Анализирую и прихожу к неутешительному выводу, что первоначальное желание трахнуть твою задницу сменилось на желание узнать-блять-все. Собственник в груди урчал, когда ты признался, что даже своему блондинистому другу, Армину, некоторых вещей не рассказывал.       И не я был инициатором секса. Это ведь ты, маленький засранец, просто взял и оседлал мои бедра, когда мы хотели посмотреть фильм. Уместился своей охуенной задницей и провокационно поерзал, блядски красиво закусывая губу.       Это ты прошептал в мои губы, что устал трахать себя пальцами, представляя мои. Ты просяще жался, без стыда двигая бедрами, пока моя ладонь не встретилась с твоей задницей, разбив звоном шлепка повисшую после твоих слов тишину.       А как ты скулил, помнишь? Когда я опрокинул тебя на свою кровать, вжав в простыни и впившись зубами в ключицу. Как извивался, всхлипывая, пока я покрывал метками твою шею? Помнишь как ты подавался бедрами навстречу моим пальцам, бесстыдно раздвигая ноги? Я вот помню. Помню, как красиво изогнулись твои губы, стоило мне войти лишь на половину. Помню, как тебя выгнуло, когда я, едва дав тебе привыкнуть, толкнулся с оттяжкой и пошлого шлепка. Помню, как ты драл мою спину, мешая стоны и хрипы, когда мой член удачно с нажимом проходился по твоей простате. И помню как ты прижимался ко мне, вымотанный желанием и бешеным сексом, что-то сонно мурлыча в изгиб шеи.

'

      Ты мой, и ты это знал. В глубине души я надеялся лишь на то, что и я твой. Что примешь заебанного жизнью мрачного мудака, которому в заводских настройках не прописали улыбаться, а лишь неумело поднимать угол губ.

***

      Полгода пролетели быстро, да? На дворе блядски-жаркий июль, и спасением является лишь кондиционер, под которым я и сижу, не сводя с тебя взгляда.       Ты что-то под нос мурчишь, а я лишь подпираю словно ватную голову рукой, следя за плавными движениями. Сам я практически не готовил – ни сил, ни желания после работы не было, чтобы заниматься этим дерьмом. Да и, честно готов признать, что ничего кроме подгоревшей яичницы от меня ждать не стоит. Со смешком вспоминаю твое оскорбленно-недовольное лицо, когда ты только переехал ко мне и узнал, что весь мой рацион – доставка. Я никогда тебя не просил, но с того дня всю готовку ты взял на себя. Мне же оставалось лишь послушно гоняться с тележкой и списком от тебя после работы. Готовишь ты божественно, и ничего не имею против. А еще божественно заполняешь тишину, и за эти месяцы я принял тот факт, что слушать тебя мне нравится.       Сейчас, ожидая обещанный коктейль, которого, впрочем, и не просил, смотрю на тебя. Прыгаешь молодой ланью по нашей кухне, явно ощущая себя на своей территории. Что-то нарезаешь, скидываешь в бокалы, заливая газированной дрянью, пробуешь и бубнишь, шарясь по многочисленным полкам в поисках мяты.       А после, закончив, протягиваешь мне бокал на резной ножке, и я, не прерывая зрительного контакта, принимаю, тут же отпивая. С этим же успехом ты мог подмешать мне яд, а я бы выпил и до последнего смотрел в твои глазищи, отравляющие мое сердце сильнее любой мощной отравы.       Ощущаю как щиплет язык от газировки, и делаю несколько глотков, облизывая губы. Следишь за мной, и выглядишь как щенок, принесший палку и ждущий похвалы. Тебе нравится когда я хвалю тебя. Особенно в постели. Стараюсь не злоупотреблять твоим фетишем, но так иногда тяжело сдержаться и не осыпать тебя похвалой, чтобы после пожирать взглядом твое покрасневшее от смущения и удовольствия лицо. Даже забавно, в какой-то степени, учитывая что за это время мы столько всего перепробовали, а ты все еще стесняешься от ласковых слов. Но, если так посудить, мне поначалу тоже было тяжело, потому что за последние годы, казалось, не осталось ничего, кроме матов.       — Неплохо, — чуть поникаешь, явно ожидая большего, и с усмешкой добавляю, — умница.       Расцветаешь и улыбаешься ослепительно ярко, тут же льнешь, прижимаясь лицом к моей шее. Жарко, пот прозрачной пленкой облепляет тело, но молчу, позволяя. Потираюсь виском о твою сладко пахнущую макушку и делаю еще глоток. Сладко. Отставляю бокал и морщусь, пока ты не видишь. Сладость я люблю ощущать только на твоих губах, но тебе необязательно знать, что в обычное время я бы не стал пить такой коктейль.       Я выпью. А после попрошу еще, потому что видел, как много ты его сделал.

'

      Но сейчас пью твое сбившееся дыхание, запустив волосы в разбросанные по плечам пряди. Наматываю на кулак, но не дергаю, лишь обозначаю – ты на поводке. И ты скулишь радостно, подставляясь под мои губы. Знаю, что тащишься от ноток власти, что проскакивают в моем поведении.       Вылизываю твой рот и напираю, поднимаясь лишь для того, чтобы вжать тебя в стол, на котором срачем разбросаны ингредиенты. Не ругаю и не думаю делать этого. Знаю, что ты не специально.       — Леви...       Блять.       У меня встает от стона, которым ты пропитываешь мое имя на выдохе, и я без зазрения совести дергаю тебя за волосы, притягивая вплотную. Легкий стук зубов, но оба игнорируем слабую боль, целуясь неистово и жадно. Я ощущаю как стекают излишки слюны с твоих губ. Или с моих? Плевать. Слизываю их широким мазком с подбородка и ныряю языком в податливую влажность рта снова.       Держишься за мои плечи, скребешь и пытаешься прижаться к моему бедру пахом, но не позволяю. Ты сделал мне коктейль, а десерт я сам должен просить?       Разворачиваю спиной к себе и хмыкаю, когда вскрикиваешь от неожиданности. Не медлю, спускаю штаны, висящие на тазовых костях и добром слове, вниз, и любуюсь упругими ягодицами. Дома ты не носишь белье, и периодически осознание этого факта накрывает меня жгучим желанием, которое выливается в бешеный секс. У нас другого и не бывает почти. Почти. Потому что мне одинаково сильно нравится не только доводить тебя до слез удовольствия, граничащего с остринкой боли, но и истязать, долго и мягко, неглубокими толчками, когда ты уже задыхаешься от методичных движений и ласковых поцелуев.       Сжимаю в руках твою задницу, и ты растекаешься, прогибаясь. Слышу как шуршит мусор, который ты невольно свозишь, опираясь на стол локтями. Взглядом облизываю ямочки поясницы, показавшиеся под задравшейся футболкой и не останавливаю себя, ощутив фантомный зуд в губах. Склоняюсь, прижимаясь губами и тихо выдыхая. Вижу, как распускаются мурашки на твоей карамельной коже, и провожаю их коротким мазком языка.       — Леви... — шепчешь, и знаю, что жмуришься, когда поцелуями спускаюсь на твои ягодицы.       Не отвечаю, предпочитая занять свой рот чем-то другим. Прикусываю упругую половинку. Не сильно, но тебя выгибает, и дрожь стекает по ногам, которые я без конца глажу, наслаждаясь бархатом кожи.       Топлю подушечки пальцев в мягкости твоих бедер и с шумом выдыхаю, когда, скользнув выше, раздвигаю твои ягодицы до упора. Ты сжимаешься рефлекторно, но тут же расслабляешься, что-то проскулив. Такой нуждающийся. От одного твоего вида вставляет похлеще косяка, и я уже сейчас готов целовать твои блядски-длинные ноги, обласкивая каждый дюйм.       — Леви, пожалуйста...       Поджимаю губы, но тщетно. Довольная усмешка все равно расползается по ним. Не мучаю. Вжимаюсь лицом между ягодиц под твой звонкий вскрик, и языком очерчиваю припухшие мышцы. Ты растянут с ночи, и от осознания того, что ты сразу готов принять все то, что я хочу дать, обжигает.       Несколько раз толкаюсь быстро, чуть хмурясь, когда ты сжимаешься, а после беру неспешный темп, и больше дразню, чем доставляю удовольствие. Тебе этого, конечно же недостаточно. Крутишь задницей, скулишь и царапаешь стол, стараясь получить больше, а я играюсь, двигая языком без спешки, позволяя слюне пачкать подбородок. Наслаждаюсь своим десертом, выказывая удовольствие шумным причмокиванием, от которого тебя плавит сильнее.       Хнычешь, и я понимаю, что ты на краю. Поэтому отстраняюсь, напоследок шумно проведя языком между ягодиц до самого копчика. Тебя колотит, а меня так сильно ведет, что руки подрагивают. Утираю подбородок и вжимаюсь грудью в твою спину, срывая поцелуй с подставленных губ. Ты гнешься, умудряясь потираться об меня задницей и целоваться одновременно, и я хмыкаю от того, как тебе мало. Тебе всегда меня мало, и мы оба это знаем. Но не выебываюсь, потому что сам такой же.       Толкаю язык в твой рот, вслушиваясь в сбитый скулеж, пока пальцами ныряю в сжимающееся и от моей слюны влажное. Дрожишь, жмуришься и уплываешь куда-то, переставая отвечать на поцелуй. Усмехаюсь и под недовольный стон оставляю тебя пустым и раскрытым, пока без спешки достаю смазку. Привык таскать ее в кармане, учитывая то, насколько, черт возьми, ты горячий. И то, как часто ты накидываешься на меня посреди квартиры, жалобно заламывая брови и сбито шепча.       Стягиваю домашние штаны и белье, позволяя им упасть на пол, и с оттяжкой ласкаю себя, размазывая набегающую смазку с головки. Недостаточно влажно и от того до острых искр приятно. Ты мартовской кошкой ерзаешь передо мной, то полностью укладываясь грудью на столешницу и призывно виляешь задницей, то наоборот, выпрямляешься, потираясь о меня всем телом.       Провоцируешь так, сука, сильно, что руки трясутся, и смазка капает не только между твоих ягодиц, но и на пол. Сука.       Ты прогибаешься, опираясь на стол, как только ощущаешь прохладные капли, и, готов поспорить, улыбаешься, предвкушая. Я тоже предвкушаю. То, какой ты отзывчивый и страстный, срывает мне голову, и временами сам не верю, как ты вообще на меня глаз положил. Но потом ты произносишь мое имя, и оно пропитано твоими чувствами. Я в них, не сказать, что мастер, но тут понять и услышать могу.       Оттягиваю твою ягодицу и приставляю ноющий член. Головкой упираюсь в припухшее кольцо мышц и надавливаю, ощущая твой жар, который вот-вот поглотит. Ты начинаешь дышать чаще, а я стискиваю зубы и взгляда не могу отвести, видя, как ты принимаешь меня, растягиваясь.       — Еще.       Говоришь твердо, но по тому, как после из тебя вырвался скулящий звук, понимаю, что для этого ты собрал все свои силы. Которые я, мудак, выбил из тебя толчком. Усмехаюсь, облизываясь, и вхожу до упора, пока ты мычишь и прогибаешься в попытке получить больше.       Замираю, соприкасаясь бедрами с твоей задницей, и оглядываю опьяневшим взглядом твою прогнувшуюся поясницу, вид которой у меня под веками. Оглаживаю талию, тонкую, словно девичью, и ты ерзаешь, притираясь еще сильнее. Любишь, когда глажу. Когда трогаю, целую и просто смотрю. Ну и хвалю, конечно.       — Хорошо принял, умница.       Ты скулишь, высоко и звонко, и я тяжело сглатываю, жалея лишь о том, что не вижу твоего покрасневшего лица. Успокаиваю, огладив от лопаток до ягодиц, и плавно выскальзываю, жмурясь, когда сжимаешь только головку. Тугой. Черт возьми, почему ты такой тугой? Я же трахал тебя ночью.       Темп беру неспешный, потому что знаю, что иначе кончим тут же. Ты – от того что я уже раздразнил тебя, а я от твоего разбитого вида.       Бедра соприкасаются с влажными шлепками, кожа прилипает, а в совокупности с хлюпаньем смазки – звуки райские. Для меня точно. Тебя же они смущают, верно? Знаю, что да. Столько уже вместе, а ты пытаешься спрятать лицо, когда вливаю в тебя смазки больше, чем нужно, а после трахаю с пошлыми звуками, что, кажется, впитались в стены нашей спальни также, как и твои стоны.       — Медленнее... — шепчешь на грани слышимости, и почти пропускаю, потому что тут же сладко стонешь, когда раздвигаю твои ягодицы и проникаю чуть глубже.       Медленнее? Значит, хочешь быстро. Я выучил тебя, твое тело, твои повадки и даже взгляды. Знаю, что тебе нравится и как. Ты сам рассказал и показал, а я, как помешанный, впитывал информацию, и теперь доставить тебе удовольствие для меня не проблема.       А твое удовольствие равняется с моим. Поэтому наматываю футболку на твоей пояснице в кулак, и резко тяну на себя, параллельно толкаясь. Соприкосновение грубое, хлесткое, но то, как довольно ты стонешь, вызывает улыбку. Угадал.       После этого двигаюсь быстро и мощно, пока ты мечешься. То отставляешь задницу, ловя искры подходящего оргазма, то крутишься, стараясь отдалить неизбежное. Вижу, как стекают капли пота по твоей пояснице, вижу, как ты скребешь столешницу и едва не рвешь собственные волосы, оттягивая их.       Натягиваю футболку до треска и вколачиваюсь в тебя на пределе, сжимая зубы от того, как сладко начинает стягивать пах.       Ты стонешь, высоко, звонко, так, как я люблю. Скулишь, мешая эти звуки с моим именем, и я впиваюсь зубами в собственную губу, прикрывая глаза.       Какой же ты охуенный, Эрен. Ты как гребаная чума, охватил и уничтожил весь здравый смысл. Ты как инкуб, порочный и жадный до секса. Жадный до меня, и это знание душит меня моими же чувствами, которые я не привык испытывать, но с тобой почти научился.       — Леви!       Тебя бьет, словно током, оргазмом, и я едва успеваю перехватить твои бедра, чтобы ты не ударился и не сделал себе больно. Мычу сквозь стиснутые зубы, потому что сжимаешь так, что звезды перед глазами вижу.       Себя довожу за пару толчков, потому что не могу иначе, учитывая как бесконтрольно ты сжимаешься, буквально выталкивая меня за грань. Ты слишком горячий, слишком терпкий и слишком мой. Кажется, я могу кончить от одного лишь осознания этого факта.       Ты все еще дрожишь, изредка всхлипывая и завалившись грудью на стол. Покидаю твое тело с пошлым звуком и прижимаюсь сзади, поддерживая. Льнешь, несмотря на жару, и скулишь, жмурясь, пока я позволяю тебе переносить практически весь вес на меня.

'

      — Ты мой, Леви.       Шепчешь довольно, обнимая за шею, и твой голос такой измученный, а вместе с тем, сытый, что не сдерживаю улыбку, которой ты меня научил. Когда ты говоришь такое, во мне просыпается что-то, к чему я так и не смог привыкнуть. Не уверен, что вообще смогу. Все еще не до конца верю, что заслужил тебя, такого яркого и теплого, говорливого и нежного, страстного и мягкого.       Целую тебя, мягко лаская вспухшие губы. Снова кусал их, силясь сдержать стоны? Знаешь ведь, что не получится, и все равно не оставляешь попыток. Упорный. Мне нравится. Ты мне нравишься.       — Я твой, Эрен.       Не сдерживаю очередной улыбки, когда твои дьявольски-зеленые глаза начинают светиться от счастья, и обнимаю крепче.