Вальпургиева ночь

— Преданы анафеме с тобою мы давно, Наше имя в чёрный список занесено… Жуковский раздражённо откинулся в кресле, прикрывая лицо книгой. Бесспорно, обычно он был совершенно не против мурлыкающего рядом какую-то ересь на непонятном языке демона, однако сегодня этот чёрт казался на редкость активным. Тяжёлый, громкий стон вырвался сам собой, выражая тем все негодование мужчины. В ответ из другой комнаты вместо обыкновенного мурчания под призмой ада, раздалось куда более громкое и гадкое пение, более напоминающее крик. — Мы с ведьмами в ромашку поиграем в эту ночь, Мы изнасилуем похороненную дочь! — Александр! Все же не выдержав более этой пытки над собственными ушами, Жуковский подскочил с кресла, намереваясь потрепать кому-то хвост. Пел Бенкендорф хорошо, даже очень, но делал это обыкновенно на своём родном языке или на любом из давно умерших и во время ритуалов, а не нёс всякую пургу, желая сильнее взбесить и так прилично уставшего возлюбленного. Ваза с цветами упала прямо перед Жуковским, заставляя резко отскочить от дверного проёма. Дьявол бы его побрал. Александр лежал на диване, закинув ноги на спинку и едва не касаясь головой пола. А вот небольшие, по-бараньи закрученные рожки, кажется, все же касались мягкого ковра. Книга в руках скрывала лицо, однако смотреть чёрту в глаза, чтобы понять какие хороводы собратьев там бегают, было совершенно не нужно – достаточно длинного хвоста, что лихорадочно метался в разные стороны, сшибал мебель, обворачивался вокруг ног хозяина и вновь пускался в необъяснимый хоровод безумства. Жуковский обошёл комнату, на удивление, без видимых повреждений – лишь небольшая подушка пролетела близ его головы, так и не достигнув цели. Мужчина замер за спинкой дивана, облакачиваясь на неё, при этом достаточно близко, чтобы касаться плечом болтающихся в воздухе ног. Спасибо, что в этот раз полностью человеческих. Прошло, кажется, уже два года, а он до сих пор помнит, как ему копытцем прилетело во время сна. С тех пор – исключительно полное обращение, если, конечно, парнокопытное создание не желает отправиться спать к лошадям. — Ну, и по какой причине ты так беснуешься? Кончик хвоста вмиг обхватил запястья, оборачиваясь несколько раз и приковывая их к мебели. Сам Бенкендорф наконец откинул книгу, резко поднимаясь, однако ног со спинки не убирая. Жуковский сказал бы, что тот за хвост подтягивал тело, да давно уже выучил силу с коей эта лишняя часть тела все притягивала. Нет. Он бы скорее к Александру тогда завалился. — Из-за тебя, Василь, из-за тебя. Ответом послужила изящно выгнутая бровь. Разумеется он знал, о чем говорит этот чёрт, но дураком прикинуться всегда стоит попробовать. Бенкендорф хватается руками за спинку, притягивая себя ближе. Лица на одном уровне, горячее дыхание опаляет губы, когда Жуковский тянется на встречу… — Сегодня настаёт Вальпургиева ночь. Ладно, не о таком горячем шепоте в уста он мечтал. Александр усмехается гаденько, резко отпускает руки, отталкиваясь и расслабляя хвост, позволяя ему змеёй соскочить с чужого запястья. Рывком, он подскакивает на ноги. Господи, вот телу уже за сорок, демонической душонке вообще, Дьявол знает сколько, лет, а ведёт себя как неугомонный мальчишка… Жуковский замер. Стоит ли жаловаться Богу на чертей? Или логичнее упоминать всуе их непосредственно начальника, папашу, господина, проще говоря – Люцифера? Под сердцем неприятно кольнуло. Кажется, падший чаще следит за произношением своего имени, чем его отец. — Чего ты хочешь? — На шабаш я хочу, Василь, не ясно разве? Бенкендорф круто развернулся среди комнаты, упирая руки в бока и раз за разом раздражённо ударяя хвостом по полу и ближайшей мебели. Жуковский опасливо нахмурился, наблюдая, как кончик пролетает в сантиметрах от любимой книги, что лежала на полке. Впрочем, говорить не пришлось. Чертяке хватило взгляда, чтобы понять предупреждение и подхватить «Евгения Онегина» юркой конечностью. Подбросив книгу пару раз и покрутив на самом кончике хвоста, Александр все же подкинул её в воздух в аккурат так, чтобы она упала в ладони Василия. И на том спасибо. — Саш… Тема поднималась не впервые, однако разговора у них так и не состоялось. Василий вечно то занят, то не хочет, а Бенкендорф предпочитал не давить. — Я просто не понимаю, почему ты так избегаешь его? Как на бал в Аду смотаться в качестве моего партнёра, так за милую душеньку; а как со своими товарищами повидаться – так ни в какую. Василь, я скоро начну думать, что высший браслет ведующего тебе пора передавать наследнику… — Так! — Громкий вскрик прервал ехадную тираду, — На бал я ходил единожды и то, потому что ты мне Петра 1 обещал показать. Уж извини, но любой русский человек не поверит на слово, если ему скажут что Великий Император – буквально сам Дьявол. — Но ты же убедился? — Бенкендорф расплылся в улыбке, обнажая заостренные клыки, и змеёй юркнул на диван близ Жуковского. — Так что насчёт шабаша, Василь? — Не знаю… — Он опустил голову, тяжело вздыхая. — Я, признаться честно, люблю лишь начало. Всё эти ритуалы слияния в конце… — А, так мы эротических концовок боимся? — Ухмылка озарила демона, заставив вновь подскочить. — Странно… Обыковенно ты всегда согласен. Александр открыто насмехался, зная, причину негодования любимого. На шабаши постоянно приглашали огромное количество суккубов, и, пускай те и были лишь низшими, изводили честных колдунов они порядочно. Ну, а кто ж спокойным останется, когда вокруг бегает стайка голых девиц, так ещё и не стесняясь силы свои использовать для привлечения? — В любом случае ты до сих пор не убедил меня, почему мы не должны идти. Просто уйдём сразу перед ритуалами. Сомневаюсь, что кто-то станет мне перечить. Точно. Жуковский подавил сильное желание побиться головой о стену. Раз за разом отказывать Голицыной и откровенно приятному обществу из-за неприязни к мелким чертятам, когда у него буквально есть ручной высший? — А ты то чего так рвёшься туда? — Да, с кикиморой одной болотной поговорить о службе надо, — отмахнулся Александр. — Ты понимаешь, что нельзя использовать вид, из которого происходит князь Чернышёв, в качестве оскорбления? — Ага. Василий тяжело вздохнул, все же улыбаясь. Чёрт разберёт этих чертей. А императорских даже собратья не понимают.

***

— Давай, давай, давай! Жуковский с улыбкой наблюдал, как толпа все больше раззадоривала собак. Кажется, прошло уже минут двадцать, а никто так и не терял интереса к происходящему. Впрочем, не удивительно. Когда вы ещё увидите, как четыре злых, как место своего обитания, адских гончих будут гонять по поляне маленького белого зайца и проигрывать ему? Собаки едва не повизгивали не то от гнева, не то от восторга, начиная новый круг. Конечно, в аду ведь так не побегаешь. Тут для них невероятно счастье. Все заняли свои места вокруг поляны, пристроившись куда кто горазд. Юные ведьмы сидели на низких ветвях раскидистых дубов, весело болтая босыми ногами, старшее же устроилось среди высоко выступающих корней. Старик-леший сидел на окраине, опираясь спиной на мягкий мох, мелкие чертята бегали повсюду, возникая то тут, то там. Компания юношей устроилась близ костра, распечатать песни под задорную игру звонких переливов гуслей да балалайки. Вот оно. Здесь, на поляне, что лежит в ущелье карпатских гор. Вот оно. Сердце древней Руси среди великой Империи. Странно оно все было, да до боли родно. Бездумное смешение заповедей и традиций, православия и язычества, верований и поговорок порадило их. Порадило это место, где в ночь страшного преступления пляшут ведьмы и колдуны, скачут черти, а мары с улыбкой разливают вино. Здесь, под крылом и взором Бога, они провожают в иной мир дьявольскую дочь, вновь доказывая неотъемлемое единство. — Слышал уже? Бенкендорф вновь возник из ниоткуда, словно из под земли, и Жуковский, признаться честно, имел подозрения что именно оттуда тот и явился. Волосы встрёпаны, уже совсем не скрывают костяной короны рог, что венчает голову высшего, а глаза горят воистину адским пламенем. — Слышал что? — Василь! — Александр цыкнул, закатив глаза, однако вмиг вернув озорной вид, продолжил. — Ну, во-первых у подножия гор появился знаменитый домишко на курьих лапках… — Ты серьёзно? Яга? Она ж лет двести в белый свет не выходила! — А теперь вышла. Яблочек молодильных отожралась, карга старая, и прикатила. Говорят, в этом году вновь гонки на ступах по этому случаю устроют. Пойдёшь? — Помилуй мою поясницу! Жуковский рассмеялся, вспоминая их с Бенкендорфом знакомство. Шабаш, устраиваемый раз в пятилетку, гонки на ступах и юный Василий, только получивший первый колдовской браслет. Он тогда из ступы вылетел прямо над озером, водяному доставать пришлось, едва не потонул ведь. Сперанский ему до сих пор припоминает, как вытащив из воды, тащил тушку Жуковского на берег, где неравнодушные ведьмы уже нашли, пускай и пьяного в ноль, но все ещё высшего чертяку. Демон по доброте душевной Василя отогрел и прицепился на всю оставшуюся жизнь, как банный лист к жопе. Впрочем, никто и не возмущается. — А что на рассвете планируется? Стоило вопросу слететь с губ, как Бенкендорф тут же обернулся и, придвинувшись ближе, с ехидной улыбкой пропел на ухо: — Ведь нынче на рассвете мы подождём хвосты… — А в полдень инквизиторы нас кинут на костры… Переглянувшись, они и сами не заметили как голоса слились в один, а бокалы со смородиновой настойкой, что принёс Александр столкнулись в торжественном тосте: — Сегодня настаёт Вальпургиева ночь!