Днями ночами играя словами отчаянно

Саша никогда не умел быть "для себя". Ему всегда нужен был зритель или слушатель, благодарная или равнодушная, но публика. Ваня слушал внимательно, ловко задавал вопросы, угадывая его настроение. Костя пожимал плечами, кивал в ответ на всякую безумицу, приговаривая: «талантливо, Саша‌, ты еще изменишь литературу» Хорошо, спасибо, конечно, но лицеисты были такими же мальчишками. Мечтали также, на мир смотрели похоже, писали об одном. С десяток маленьких демонов, собранных вместе, грезили о той России, которую станут создавать, когда вырастут. Саша вырос. Вырос и встретил ангела. Ангел улыбался, хваля стихи; смотрел покровительственно из глубины кресла, пока Пушкин расхаживал по гостиной, эмоционально жестикулируя; носил светлые одежды; давал советы о том, кому отнести рукопись, обещал посодействовать. Ангела звали Василий Андреевич Жуковский, и Саша искренне верил, что вот этот ангел-хранитель только для него такой внимательный, честный, всегда готовый вступиться перед издателем - что он только для него. Все начиналось наставнически-дружественно. Василий Андреевич иногда журил юного поэта за слишком смелые рифмы, рекомендовал не убирать их полностью, но выбрать менее опасные слова. А те стихотворения, которые совсем нельзя было оставить, забирал себе, обещал сохранить до поры до времени. Саша бы доверил наставнику не просто стихи, но свою душу, а стихи что, стихи он новые напишет. Однажды Жуковский обнял его сам, первый. Саша в тот день вернулся от издателя злой как чёрт - отказали, цензуру, мол, не проходит, неблагонадёжные произведения, перепишите-ка во что-то попристойнее. Пушкин ворвался в гостиную, кинулся к поэту, тряс измятыми листами, капая ядом слов на дорогой ковёр. Жуковский слушал молча, кивал, чему-то своему тихо улыбался. А потом, дождавшись, пока Саше потребуется перевести дыхание, вдруг поднялся и обнял его. На Сашу обрушился аромат мангового чая, чернил и бумаги, тепло камина, мягкость объятий кого-то взрослого, умного. Кого-то, кто уже давно через это прошёл: и через мятежные юные порывы, и творческие капризы, и скандалы с издателями. Саша о нем не писал. Не боялся, не понимал - как. О таком не напишешь, такое только в груди лелеют, дрожат от осознания чего-то нового, терпкого, как вино, сладковатого, как карамель, украшающая пирожные. А в стихах такого не было, не у него. А у Василия Андреевича, наверное, было, Пушкин ведь не все стихи его видел, мало ли, о чем тот писал по молодости, кого любил, кем болел. Саша сломал три пера, когда пытался вылить чувства на бумагу, разлил чернильницу на новый фрак, уронил чашку с чаем на начищенный паркет. Он не называл вещи своими именами. Говорил о восхищении, об уважении, о белой зависти к таланту наставника, к тому вниманию, которое он получает от публики. Слишком много, по мнению Саши, не по-читательски преданных и влюблённых взглядов получал Жуковский. Там, впрочем, заслуженно, но всё же - не смотрите, это мое, это мой ангел, оставьте. Саша пел о свободе, о дружбе, об отечестве, которое задыхается под гнётом самовластия, но о любви, а ничем иным это восторженное душевное чувство быть не могло, молчал. Оно скребло, терлось изнутри о ребра, плескалось в темном взгляде. Жуковский, должно быть, не мог не видеть этих юных восторгов. Он ведь почти наверняка видел. Видел и почему-то молчал. А Саша выл в подушку и искал-искал новые слова. *** А за окном в тот вечер был ливень. Словно предвещая что-то страшное, неминуемое, он бил по мостовым, разбивался о темную гладь Невы. Жуковский отошел от окна и взглянул на часы. Встреча, назначенная на семь, была под серьёзной угрозой. Может, оно и к лучшему, однако юный подопечный чересчур активно на ней настаивал. Убеждал в том, что написал кое-что такое, о чем более не в силах молчать. По ходу дела можно будет обсудить что угодно, однако откладывать разговор дольше, по словам Пушкина, было решительно нельзя. Поэта, однако, не было уже час. «Тем лучше, пусть останется дома, а на утро приходит» - успел увериться Василий Андреевич, когда в дверях гостиной, скидывая плащ на руки удивлённому лакею, появился Пушкин. Разгорячённый, прижимающий к себе сшитые листы с рукописью, он смотрел так решительно и прямо, что Жуковский неосознанно напрягся. — Когда вы говорили о том, что написанное не может ждать, я, признаться, не думал, что все так серьёзно, - попытался пошутить он, однако в руки буквально всучили рукопись. — Читайте, - закашлявшись пробормотал Саша. — Читайте и скажите все, что думаете. Не таите, я вашего молчания и дальше просто не вынесу. В груди осел трепетный восторг и наставническая гордость. Сегодня Пушкин, кажется, написал нечто воистину гениальное, а иначе ведь не явился б в такую бурю. Жуковский присаживается в кресло и углубляется в чтение. «Играя словами, Проводим мы ночи, Сверкая очами, Влюбляете очень, И, кажется, следуя вашей руке, Навек обрету я свободу во мгле...» Постойте. Быть того не может. Поэт пробегает глазами по строчкам, цепляется за удачные рифмы и меткий слог и всеми силами гонит от себя смысл. Мягкая улыбка, с которой он начал читать, с каждой новой строкой бледнела и гасла. Он ловил ее до последнего, возвращал, чтобы не дать прочитать по лицу ранние впечатления, но сознавал, что проигрывает. Пушкин писал о любви. Но бог с ней, с любовью. Пушкин рисовал, не сказать, чтобы талантливо, но черновики всегда украшали незамысловатые наброски. Когда Жуковский узнает в любовно-аккуратном карандашном портрете себя, когда читает короткое завершающее «моему ангелу-хранителю», когда, наконец, довершает чтение и складывает листы на коленях, держать лицо совершенно не получается. Василий Андреевич переводит взгляд на огонь и тихо шепчет, так, чтобы Пушкин тоже услышал. Чтобы устыдился, чтобы понял, что же он принес, в чем признался: — Что же вы натворили, Александр? Слова раздаются в сознании громом несчастной участи. Вот он – его приговор. Саша шумно сглатывает, глаза лихорадочно бегают по чужому лицу, ловят каждую эмоцию, каждый дрогнувший уголок губ. Василий Андреевич пытается. Честно пытается удержать улыбку, однако она слетает, словно слой за слоем, искажаясь; уродуя лицо ртом, приоткрытым в глубоком потрясении, широко распахнутыми глазами, в которых за леденящим тело шоком широкими разливами холодной Невы появляется разочарование. Удушающе-блёклое, оно накатывает волнами, поглощает собой всякую радость и отнимает краски, оставляя за собой лишь пустоту, стягивающую тело. Внутри что-то падает. Кажется, будто одна из жизненно важных частей в нём смещается и уже никогда не вернётся на прежнее место. Саша не может понять, что он чувствует, что хочет, что делает… Не может. Не хочет. Неверие ещё плещется на краю сознания, однако оказывается резко потоплено набросившейся волной жестокой действительности. Бежать некуда. Он сделал свой выбор. Рискнул, чтобы узнать, будучи практически уверенным в своей правоте, во взаимности, однако… Этот бой с судьбой Саша проиграл. Остаётся лишь выслушать, попытаться объясниться и уйти. Уйти, навечно забыв адрес этого дома, забыв эти покровительственные улыбки и тёплые руки; похоронив глубоко в себе греющие душу вечера и страстные мысли, разжигающие пожар сладкой истомы. Речь доносится словно из глубины сознания, из острой расщелины обрыва среди скал, на краю которого он стоит. Саша думает, что так не бывает. Про какой блуд речь, ангел? Разве так смотрят, когда всего лишь дружат. Разве так треплют по плечу. Разве говорят так ласково и бережно, чтобы не воспламенить упрямого характера. — Вы молоды. Молоды, оттого порывисты и слепы, это нормально. Я на многое закрывал глаза, отдавая дань вашей юности. Все пройдёт, все позабудется, думал. Однако то, с чем вы пришли сегодня - это грех, Александр. Страшный содомский грех, которому подвержены лишь блудливые девки и бордельные юнцы. Мне, буду честен, отвратительно думать, что мое участие в вашей судьбе породило в вас эти мысли. Пока вы не совершили непоправимое, призываю вас к тому со всей строгостью, выкиньте это из головы и горячо молитесь, чтобы господь вас простил. Иначе быть беде. Саша думает, что должен обидеться на сравнение с "бордельным юнцом", но он смотрит в холодные глаза, на сжатые губы, на пальцы, в презрительном жесте сжимающие и стих, и набросок, и думает лишь о том, что лучше продаться в бордель, чем умирать от ледяного разочарования в интонациях того, в ком он видел своего ангела. Своего. Ангел никогда не был для него и только для него. Саша все выдумал. Саша срывается с места. Идёт небыстро, но уверенно, не прощаясь. Сил нет. Не сможет. Не вынесет. Сорвётся к его ногам, падая на колени в глупой мольбе о прощении. Саша сбегает. Не идёт уже речи об оставленном в чужом, мгновения назад самом родном, доме плаще. Плевать. Какое ему дело до одежды, до глупой гордости и мелочности? Тут бы его уберечь, ангела, от самого себя. Дождь плещет по ладоням. Крупные холодные капли бьют по лицу, смешиваясь с солью слёз. Все кончено. Он отвержен ангелом. Отвержен богом. Саша падает.