God complex

Вербовщику безумно нравятся их вечные салочки: напарница оказалась такой же рисковой, как и он сам. Криминальный дуэт из нуарных фильмов. Ей нравится, как он расправляется с провинившимися. Однажды, она присоединяется. Без приглашения. С виду мышка-секретарша с вечно спадающими на лоб волосами, маленький демон в офисном костюмчике. «Были охранницей на играх?» — «Да. Повысили». В полутёмной квартире не слишком уютно, но выбирать не приходится. Особенно ей, незванной гостье — пара кварталов слежки и отмычка в кармане. Из-под двери льётся свет, и она знает, что там происходит: это можно называть развлечением, казнью, беспределом или «игрой на жизнь». Она живо может представить себе, как мерцают свечи, крутится пластинка и почти так же крутится диск револьвера. Как руки вербовщика держат оружие у чьей-то незадачливой головы. Сдавленные крики из комнаты почти заглушают инструментальный мотив. Кульминация. Выстрел. Она открывает дверь. Когда они встретились впервые, несколько лет назад, вербовщик не смерил её и взглядом. Всегда смотрит поверх других, напускная вежливость как три слова «я лучше вас» написанные на красивом лице. Тяга к сомнительным методам решения проблем и вера в собственное бессмертие. Ей безумно хочется выбить из его ненормальной головы комплекс бога; ей хочется забыть себя и стать частью тех, кто этому богу поклоняется. Вербовщик резко наводит оружие на неё. Ей кажется, вот сейчас она упадёт на колени. Однако, ярость в чужих глазах за секунду сменяется узнаванием. Усмешкой. — О, это вы? Не ждал, простите за беспорядок, — ироничным взглядом показывает на пару привязанных к стульям тел. Длинными пальцами распутывает узлы, и один пленник, более удачливый, начинает извиваться всем телом. Его тыкают револьвером в бок: — Прекратите. И благодарите госпожу, что она прервала нашу небольшую игру. — последние путы падают на пол, — Вон отсюда. Заплаканный мужчина на заплетающихся ногах пролетает мимо, стремясь скорее сбежать за дверь, подальше от чёртова дома, чёртовых игр, револьверов, верёвок, что будут сниться в кошмарах. На полу возле второго растекается кровавое пятно. Вербовщик подходит поближе к ней, вопросительно-нагло заглядывая в глаза. — А теперь объясните, что вас сюда привело, — вкрадчивый голос, ещё полный опасности. — Плохое предчувствие, — дерзит она с улыбкой, — и три часа неустанной слежки, я вам так скажу, вы… Холодный металл револьвера, коснувшийся её лба, быстро заставляет заткнуться. Он улыбается, наконец довольный сложившимся положением. — Раз уж вы нас прервали… Будем считать, что вы тоже играете. Щёлк. Барабан прокручивается на одно деление. — Поражаюсь вашей удаче. Он тянет её за собой в соседнюю комнату — чужая кровь ещё на щеке, игра продолжается. Огоньки в тёмных глазах не предвещают ничего хорошего. Музыка не кончается, льётся со старой пластинки. Она быстро протягивает ему руку. Светский жест, и он, усмехнувшись, подаёт ей свою, покачиваясь в ритм. Но вербовщику безумно нравится, что и в этом — не слепая страсть, а холодный расчёт. В их странном танце она прижимается к нему ближе, прогибается. И под наглым взглядом, под инструментальный мотив, девичьи руки, поглаживающие по спине, мнгновенно выхватывают его собственный револьвер. Опасно прижимают к его груди. — Прекрасный трюк, госпожа, — улыбается Вербовщик, будто не чувствует холодный металл через рубашку. Смотрит прямо в глаза, медленным ложным жестом поднимает руки: — Как опасно… Было бы, остаётся только зарядить револьвер. Надеюсь, вы справитесь? Патроны можете взять в моём кармане. Потянуться ладонью к чужому пиджаку, неосторожно, не подумав, и в один момент оказаться в захвате чужих крепких рук. И уже никакое оружие не поможет, и не надо помогать. Вербовщик перехватывает револьвер и роняет её на диван, поглаживает по щеке большим пальцем, только чтобы потом легко шлёпнуть ладонью. Самодовольная улыбка: «как жаль, что я победил». В тёмных глазах плещется весёлое безумие. — Как опасно, — дразнит она, — было бы, если бы вы били сильнее. Его рука фиксирует голову. Глаза в глаза. Два зеркала и бесконечный коридор между ними, что ведёт вникуда. Сильные руки резко поднимают, сажая перед собой на диване. И горячо отпечатывают красным следом ладони на щеке: — Так вам нравится больше? — Ага. — неверный выдох, трепетание глупого, дурного сердца. — Это карт-бланш? Как будто ему требуется ответ. Вербовщик не позволяет отстраниться, бьёт по щекам пару раз, и тут же почти нежно поглаживает покрасневшие следы от пощёчин: «о, не стоило проигрывать, если не хочется наказания». Знает, что это за сладкое мучение. — Вы всегда можете попросить, и я сделаю так, как вам нравится. — вкрадчивый, мягкий голос прямо в ухо. От этого бросает в жар. — Откажусь, — и вся гордость теряется где-то в стоне, когда его дыхание опаляет шею. — Как пожелаете. С усмешкой он завязывает ей рот красивой шёлковой лентой. Невозмутимо объясняет правила: — Что ж, если всё-таки будете готовы попросить, госпожа, сожмите левую руку в кулак три раза. Всё понятно? Она кивает, не отрывая от него глаз. Вербовщик встаёт и очень медленно убирает револьвер в потайное отделение чемоданчика, будто это сейчас самое главное. Длинные пальцы долго возятся с замком. Дразнит или… Ищет ещё что-то? С завязанным ртом, она полусидит на диване, растрёпанная, красные щёки и взгляд с вызовом из-под упавших на лицо волос. На его костюме — ни одной складки. Безупречно. — Смотрите-ка, что у меня есть, — прямо перед её лицом вдруг оказываются наручники, поблёскивают металлом в полутьме комнаты. — В конце концов, вы незаконно проникли сюда, и, хоть я и рад встрече… Вытяните руки. — и не ослушаешься. Щёлк. Она знает, в чём заключается эта игра. На руках не просто смыкается тонкая полоска металла, у неё постепенно отбирают все способы сопротивления, малейший контроль над ситуацией. И желание это остановить тонет в нездоровом каком-то интересе, сладком любовании собственной беззащитностью. Она сама предложила себя — так что теперь жалеть. В его взгляде вопрос: «так нравится быть в чужой власти?» Только в его. Когда они впервые сцепляются — спор из-за оружия, которое выдают на играх треугольникам и квадратам — он ещё не чувствует к ней никакого интереса. Просто наглая охранница, которая имеет своё мнение. «Если бы я был вашим начальником, то давно поставил бы вас на колени» — «Если бы вы были моим начальником, я бы встала». И она встаёт. И не нужно никакого оружия, чтобы она выполняла приказы — удивительно. Она внимает ему, как божеству, хотя не хочет этого признавать. Он возвращается к её лицу. Гладит по щеке — и вновь звонко бьёт, держит за подбородок, не даёт отвернуться. Щёки щиплет горячая боль, разливается красными отпечатками. Вербовщик смотрит довольно, и, встав над ней во весь рост, кончиком начищенного ботинка раздвигает её колени: — Не смейте сводить ноги. Ботинок движется выше, и это почти унизительно, вот так сразу, грубое прикосновение на внутренней стороне бёдер. Надавливает ещё, заставляя шире раздвинуть ноги. Подцепляет кончиком ботинка мешающую офисную юбку, приподнимает, неминуемо залезая выше. От этого душит стыд, но даже сейчас у неё не возникает мысли о том, чтобы попросить остановиться. Только руки закрывают краснеющее лицо, но колени послушно остаются на месте. Наконец, он достигает ботинком её белья. Не останавливаясь, слегка надавливает, усмехается маленькому влажному звуку. У неё внутри всё пылает от того, что он, даже не тронув руками, чувствует, насколько она возбуждена. Безжалостно потирает ботинком ещё и ещё. Шорох ткани — вербовщик наклоняется, сильной рукой отводит от лица её ладошки. — Могу связать их сзади, вы этого добиваетесь? В тёмных глазах вербовщика плещутся безумные огоньки. Она не может не заглядеться, не податься навстречу. Слегка. Но достаточно, чтобы почувствовать лёгкие нотки парфюма на воротничке идеально выглаженной рубашки. И если проигрыш слаще победы — почему бы не проиграть? Ботинок между ног орудует сильнее, грубо, почти больно. И стыдно от того, что приятно, что бёдра сами начинают двигаться в такт, хочется больше касаний, хоть бы таких. Из-под ленты рвутся всхлипы и полустоны. Она знает, как это выглядит со стороны, но ничего не может поделать. Она уже проиграла. Значит, ей можно всё. Колени мелко дрожат, когда грубые движения особенно точно проходятся по самому чувствительному, она судорожно сжимает ноги вместе, ещё немного, ещё сильнее, сильнее, сильнее, и… — …Неужели вы забыли правила? — издевательски удивлённый тон. Как очередная пощёчина. Он резко убирает ногу, оставляя её тяжело дышать, съехав полулёжа на диване. — Или вы нарушили их специально? Это не делает вас более… опасной. Обида разливается по щекам новой волной удушающего румянца. Как назло, он-то отлично умеет терпеть. В фигуре в классическом костюме ничего не говорит о желании или хотя бы лёгком возбуждении: ни сбившегося дыхания, ни лёгкой дрожи в руках, ни-че-го. Ледяная выдержка. И это совсем не вяжется с тем, что в следующую секунду между её ног оказывается уже колено, и он резко наклоняется прямо к её лицу. — О, вам, похоже, очень жарко! — холодная ладонь быстрым, почти заботливым жестом трогает лоб. — Мне это очень напомнило об одном маленьком развлечении. Она сгорает от нетерпения, ёрзает, ища прикосновений. Его колено прижимается ближе. А сам вербовщик отклоняется к столику, где стоит опустошённый стакан, в котором осталось ещё несколько кубиков льда. Резко рисует льдинкой холодную дорожку по ключицам. Ей хочется дёрнуться, она инстинктивно закрывается руками, но их тут же отводят. Лёд жжёт распалённую кожу, несколько капель тут же сползают ниже. Всё тело покрывается мурашками. Его руки расстёгивают блузку, холодным прикосновением вычерчивают очередной узор, она хнычет, выгибается, дёргается. Невольное трение о чужое колено не делает лучше. Ей жарко, хочется притянуть его ещё ближе, смазать улыбочку кусачим поцелуем, но увы! Не позволено. На пару секунд вербовщик останавливается, дразнит, пугает фантомными прикосновениями. Только чтобы потом тут же продолжить, заставить снова вздрогнуть, откинуться назад. Свободная рука крепко ложится на талию, залезая под ткань, удерживает на месте. От контраста температур кожа становится ещё чувствительнее. Он языком собирает несколько холодных капель с ложбинки между ключиц, и тут же прикусывает, так, что её подбрасывает на диване. Это невозможно. Она готова плакать, кричать, кусаться, дрожать крупной дрожью от непрерывного потока ощущений. Это может длиться вечно. Невозможно больше терпеть. Привлекая его внимание, касается плеча, заглядывает в тёмные глаза, и быстро делает дрожащей левой рукой спасительный жест. Повязка со рта падает практически мгновенно: — Просите. — Я хочу… Хочу вас целиком, прошу, пожалуйста! Сжалься, умоляю, умоляю, умоляю… Он перехватывает её под коленями, быстрым жестом приподнимает, только чтобы опуститься на диван и усадить её на себя. Костюмная ткань сминается, девушка ёрзает, извивается. Его руки проходятся по талии и бокам, до конца расстёгивают блузку, приподнимают юбку. — Однажды я научу вас терпению, — горячий шёпот, почти угрожающий тон. Но сейчас… Он сам установил правила. Вербовщик перехватывает её рукой, пересаживая поудобнее на собственных коленях, боком к себе. Её ноги сами разъезжаются, туфли едва касаются земли, никакой опоры, кроме его рук. Пальцы лезут под бельё и проходятся туда-сюда. Она бы не усидела на месте, если бы её не держали крепкой рукой. Движения пальцев точные, поглаживают с нажимом, распаляют ещё сильнее. С мокрым звуком резко входят внутрь. Она вся выгибается, откидывается в его руки, какое безумие, щёки всё ещё горят от пощёчин, но теперь с ней обходятся почти нежно, и она верит. С каждым движением судорожно вскидывает бёдра. — Вы за этим пришли? Скажите честно, — жаркий шёпот прямо в ухо. Нет. Точно. Она ведь пришла, чтобы… — Н-нет! Вербовщик роняет её назад, и ладонь, которая придерживала за талию, вмиг оказывается у лица. Раньше чем она осознаёт свою ошибку, обжигает очередной пощёчиной. Но она насаживается на пальцы до предела, это не должно быть так правильно, так приятно, но её ведёт от смеси грубости и учтивости, распаляет жжение на коже, хочется ещё, ещё, ещё. Тяжело дышать, она ловит ртом воздух, когда пальцы, которые творят что-то невероятное, наконец снова дают ей передышку. — Давайте ещё раз, госпожа. За этим ли вы пришли? — вербовщик наклоняется, нависает над ней, довольно улыбаясь. Она скажет ему что угодно. Что он попросит. — Да, да, да, да… — Правильно. Она чувствует, как руки с силой разводят её ноги, слышит, как звякает молния его брюк и шуршит ткань. Внутри без пальцев неприятная пустота. Пока он методично разбирается с защитой, она изводится от нетерпения, пытается свести поднятые коленки, за что получает сильный шлепок по бедру. Он входит резко, по телу сразу идёт крупная дрожь. Не даёт привыкнуть, сразу глубоко, но так издевательски-медленно, с оттяжкой. Каждое движение отдаётся волной удовольствия. В тягучем темпе она забывается. Её больше нет. Из реальности — одни ладони, что с силой держат ноги разведёнными, и мерные глубокие движения, что подталкивают к грани, сладкая боль внутри. Она хочет схватиться хоть за что-нибудь своими руками, нащупать реальность, но не получается, только лязгают наручники. Его взгляд смеётся этим жалким попыткам. «Не отвлекайтесь от главного» Движения скоро становятся быстрее, хаотичнее. Она не замечает, как сильные руки исчезают с её коленей. Как одна рука протискивается ниже. Но с силой выгибается от поглаживаний между ног, умоляет, ещё немного, ещё сильнее. Всего от нескольких движений пальцами, как электрический заряд проходит по телу вспышка удовольствия. Она крупно дрожит, и её вжимают в себя свободной рукой. …Когда она приходит в себя, то находит, что уже сидит на диване. Вербовщик присаживается перед ней, маленьким серебряным ключом открывает наручники — точно, она двигает пальцами, которые всё это время судорожно сжимала. Он с осторожностью разминает её запястья, взяв руки в свои. — Вы хорошо держались. — Благодарю, — еле слышно шепчет она. Знает ведь, ей этими руками ещё помогать ему расправляться с уликами от первой "игры", да и вообще, дел у них ещё навалом. «Да у вас ничего святого», — как-то говорит она ему. «Это мне в вас и понравилось».