Расставание неизбежно. Да, Морис?

Спокойно. С Клайвом всегда было по-странному спокойно, хотя они, право, просто разговаривали. Постоянно болтали, делились своими мыслями и никогда не имели тем, о которых нельзя говорить. Голос Клайва был необычайно приятен — словно лечебный чай, который доктора выписывают для успокоения нервов. О, Клайв успокаивал. Так, как никто и никогда его другой не мог успокоить. Морис наконец вынырнул из тёмной бездны, в которой родился и жил до появления Дарема в своей непродолжительной жизни. Эти глаза и милые речи смогли плавно его вытянуть из той пучины его души, которую он постоянно прятал где-то глубоко, но никогда не мог её забыть. Он наконец может любить и не стыдится — любить высшим способом, который для него открыл Клайв. Морис нежно улыбнулся, слушая бессвязные теории и предположения своего друга. Он так долго мечтал о подобном друге, что до сих пор не мог поверить в то, что он прямо сейчас сидит перед ним, на столе. Сидит и о чём-то бредет, о чём-то философском, эллинистском, что было для Мориса таким далёким, таким неуловимым, что порой ему казалось, Клайв просто заболел и не понимает этого. Вот, прямо сейчас Дарем держит в руках какую-то потрёпанную книжку, в которой собраны произведения Платона, и уже пару минут о чём-то тараторит, не допуская пауз в своих размышлениях. Как Морис любил такие моменты. Он любил его всего и даже больше. Ни одна соринка, ни один изъян не мог омрачить его светлый облик в глазах Мориса. Холл не представлял, что могло бы изменить его представление о своём друге — наверное, ничего. Сидя на кровати, чуть ниже Клайва, он уже десятый раз ловил себя на странном, но достаточно знакомом чувстве всеобъемлющей любви к этому молодому человеку. Дарем его разбудил, утянув в свой чистый мир высокой любви и эллинизма, научив любить всё то, на что прежде он и взглянуть не мог. Морис любил всё, что любил Клайв. И, казалось, он способен горы свернуть, лишь бы послушать его бессмысленные — для него, Дарем же видел в них свою жизнь — речи. И вновь взъерошить его волосы. Они всегда казались ему мягче, чем любая подушка. Клайв свесил ноги с письменного стола, откинувшись на голубую стену небольшой комнатки, куда они прежде заселили своего гостя. — Ведь любовь — высшее чувство. И как другие смеют порочить это столь пошлыми и банальными вещами? Любовь, коли она когда-то существовала между кем-то в своём подлинном виде, открыв этим людям свет и мир, забрав бельмо с глаз, так или иначе создаст эту тонкую нить. Нить доверия и понимания, которая растягивается на всю жизнь. И не может эта нить оборваться, даже после расставания. Ведь расставание, впрочем, неизбежно. Смерть — тоже расставание. И она уж точно неизбежна. Да, Морис? — внезапно прервал себя Клайв, устремив свой взор на друга. Холла резко вырвало из своих любований Даремом. — Неизбежна, — подтвердил он тихо, едва кивнув. Его неожиданно испугала мысль о расставании с Клайвом. — Расставание должно быть обязательно чистым и принятым. Иначе эту нить сохранить невозможно. А в чём тогда смысл любви, если она не оставит после себя ничего, кроме мутных воспоминаний и отвращения? Но Морис его уже не слушал. Голубые стены в его глазах внезапно стали серыми и единственное, что он мог видеть — лицо Клайва. Его друг снова пустился в свои мысли, пока Морис, всё так же сидя на матрасе со сломанными пружинами, думал лишь об одном неизбежном расставании. Его овладел ужас.

***

Сейчас этот эпизод из их бесконечных интимных разговоров по ночам казался придумкой. Или наоборот — полностью правдивым, но чем-то настолько далёким и необратимым, что Холл не хотел предаваться попыткам вспомнить его получше. Даже сопротивлялся. Морис сидел с трубкой, размышляя о только что случившейся ситуации. Его левая рука теперь ощущалась какой-то неправильной. Он, даже когда Клайв уже удалился из комнаты, всё ещё мог чувствовать его сухие губы на тыльной стороне своей ладони. Что только что произошло? Мистер Дарем, женившийся мужчина, объявил, что его женитьба ничего не изменила, он любит его в подлинном значении этого слова и поцеловал его руку. О, как бы Морису, может, хотелось, чтобы это значило нечто другое. Что-то такое, что давало бы ему хоть и маленькую, но искорку надежды на возвращение частички былого. Но он точно уже знал, что не любил Клайва — скорее всего он скучал за отсутствием своего одиночества и светом, который прежде видел в их с другом любви. "…в подлинном значении этого слова…" Холл вспоминал это выражение из раза в раз, отчаянно пытаясь понять, что теперь Клайв ощущал по поводу него. Ведь, право, он чувствовал, как никто другой — Дарем слишком изменился, чтобы он до сих пор любил его, как он говорил, в подлинном значении этого слова. Морис каждой фиброй души мог ощущать, что не близок ему больше Платон, не дорого ему то время якобы их "идиотизма", не важны ему те философские разговоры, которые Холл всегда так отчаянно пытался понять, чтобы соответствовать ожиданиям Дарема. Ничего не было больше у него на душе, что могло бы вызвать ту самую кембриджскую искру, промелькнувшую между ними однажды. Теперь всей его жизнью была его жена. Прекрасная леди — Морис не спорил — Анна Вудс была замечательной женой. То небольшое время, что он провёл рядом с его избранницей, показалось ему неплохим. Анна явно создавала хорошее впечатление. Впрочем, таковое впечатление давала и мать Клайва, которую тот так презирал в момент откровения. Но ведь Дарем сам выбрал эту девушку — а значит, она была хорошей женой во всех возможных смыслах. Его друг всегда имел замечательный вкус. Оглянувшись на их былую "дружбу", Морис сменил это "всегда" на "чаще всего". Холл положил трубку на стол, взглянув на свои ладони. Они слегка дрожали, выдавая его душевные переживания по поводу случившегося. Он же уже не любил Клайва в прежнем понимании — так почему его так покоробили действа его бывшего возлюбленного? Морис как не мог понять причину постепенного сжатия своего сердца, так и до сих пор не смог осознать, почему Дарем переменился. Это было для него тайной, которую видимо он никогда не сможет для себя открыть. Клайв был для него всем. Всем и даже больше. Морис был способен для него бросить всё, что он имел: ведь тот был для него единственным, чем он дорожил. И теперь, когда Дарем заявлял о подлинной любви и близости, для него это был лишь белый шум, который не имел ничего общего с тем, что между ними однажды было. Морис согнулся над столом, всё ещё ощущая на губах холодную руку Клайва. Нет, никто из них уже точно не ощущал той страсти и нежности друг к другу, которая когда-то наполняла их, создавая те уютные вечера — в этом Морис был совершенно уверен. Но даже не любя Клайва, как в Кембридже, он всё ещё мог чувствовать, как тому удаётся причинять ему невыносимые страдания. Как он и предполагал, всепоглощающая ревность, убийственная обида и желание умереть прошли, оставив после себя едва видимый отпечаток. Однако ни один уголок его сознания не мог усмирить это вечное одиночество, что преследовало его неотступно и постоянно. Все голоса в голове были теперь так далеки от Клайва, что это вызывало ещё большую горечь. Теперь это одиночество стало не вызывающе ярким, вызванное, очевидно, расставанием, но ноющим, таким ужасным, что он снова почувствовал себя тем школьником, с которым некогда разговаривал мистер Дьюси. Эта бездна непонимания и отчуждения, казалось, с тех пор стала ещё обширней и непроглядней, оставляя своих жертв в полном ослеплении и страдании. О, Холла пробирало это в полной мере — подобной сентиментальности он обучился у Клайва. Не то чтобы он был против. Это было всяко лучше, чем разрываться от непристойных мыслей в попытках их заглушить. С Даремом их хотя бы не было. Морис медленно взял трубку и снова закурил, но уже без желания. Сами собой в его голове начали появляться обрывки их прошлой жизни. "Я никогда не был таким, как ты", — сказал ему любимый в тот злополучный вечер. В горле это внезапно вызвало вспышку негодования. Неужто и вправду не был? Почему тогда он прильнул к его прикосновению после каникул, почему сказал "Я люблю тебя", почему называл Морисом, а не Холлом? Ему казалось, что он сойдёт с ума от этих вопросов, на которые ему никогда не суждено получить ответ. "Ой, ради Бога, Морис, придержи язык. Если я кого-то и люблю, так это Аду." Аду. На ум ему тогда пришла Ада, с которой он толком не знаком, которая не была удостоена слушать его философские размышления о Древней Греции, которая не сидела в той голубой комнате ночами с ним. Он ведь самолично говорил: "…о чём женщины никогда не помышляли". О высшей форме любви они не помышляли! Холл смог пропитаться его эллинизмом, искренне усердствовал для понимания его мыслей, познал эту высокую любовь, о которой твердил Клайв — и оказался за бортом. В один миг он оказался в необъятном море, чувствуя ледяную воду у своей шеи, не в силах всплыть назад. Неужто он оказался недостойным? Недостойным той любви, которую так всегда жаждал. О которой, Клайв говорил, женщины никогда не помышляли. Видимо Дарем тогда ошибся — ведь в ином случае он бы не переменился так резко и невозвратимо. Этой мыслью нить раздумий в его голове оборвалась, оставив после себя едкую пустоту, которая, казалось, с минуты на минуту захватит его всего. Морис внезапно вскочил и поднял оконную раму, подставив затылок проливному дождю. — Прийди! — вырвалось из его уст прежде, чем он смог осознать. Крик разлетелся эхом по одинокому парку, отправившись куда-то в глубину леса. Грудь Мориса волнительно вздымалась, будто он чего-то ожидал. Но ничего, конечно, не произошло. Холл неожиданно для себя упал на колени, не убирая головы из-под дождя. Кого он звал? Он и сам не знал. Что-то немыслимое им разом овладело, что и заставило крикнуть эту бессмыслицу вглубь природы. Морис вздохнул, почувствовав опустошение своей головы, но уже не такое яркое — дождь успокаивал. Может, рано или поздно он сможет смыть и его одиночество.