Достучимся до небес

Я смотрел, как заколдованный, на тебя. О, Марти, так спокойно спишь, что я не могу позволить себе даже как-то положить на тебя руку или приобнять покрепче, чтобы ты понял, каким дорогим ты стал мне всего за какие то несколько часов. Честно говоря, я хочу, чтобы я уже умер. Но только в том случае, если одновременно с тобой. Ты, наверное, намного трезвее меня и можешь оценивать ситуацию. Или хотя бы примерно. Неважно. Главное, что ты единственный, кто меня может понять. Эх, Марти.. Тебе бы сейчас не умирать от какой-то гребаной опухоли, а жить с женой-брюнеткой, нянчить двоих детишек и рассказывать им сказки о море. А вообще, тебя захочет любая. Или любой. Ты ведь такой сильный, красивый.. Но больше, конечно, понимающий. За это я тебя и полюбил. Но, кажется, ты не контролируешь себя во сне. Ты кладешь на меня руку и до жути сильно жмешь к себе. Или ты не спишь? Кажется, я даже вижу, как приоткрывается твой левый глаз. Ха, если бы ты только знал, какие у тебя теплые и большие ладони, и как я хочу, чтобы эти ладони были на мне. На моих плечах, щеках, ребрах, да хоть на заднице, мне плевать. Но твой намек на объятия мне ясен, как безоблачное небо, и я обнимаю тебя в ответ, а что самое главное, целую в щеку без какого-либо страха. Ты, кажется, и вправду не спишь. — Ты чего? А что мне ответить? Выдать все, как на духу, я боюсь. А решение ничего не сказать слишком уж безумно. Хотя ты ведь сам мне говорил, что бояться глупо. Я больше не боюсь. Но я только мотаю головой и пытаюсь повернуть головой так, чтобы не смотреть тебе в глаза. Сердце бьется слишком быстро, и я не могу себя удержать от того, чтобы расплакаться. — Вурлитцер? Боже, нет. Только не проси, чтобы я все рассказал. Я сам в состоянии это сделать. Глубокий вдох, и... — Я люблю тебя. — Так я знаю. А чего боишься? — Я думал, ты мне в морду дашь. Ты улыбаешься, так нежно и мягко. Конечно, и до этого ты улыбался. Но ведь теперь это выглядит совсем по-другому. Что я потеряю, если попробую тебя поцеловать, для начала хотя бы в щеку еще раз? Да, в целом, ничего. Ты проводишь рукой по моему плечу, забираясь ей под халат, который я готов снять для тебя. — Может, закажем еще вина? Тебе, вроде как, понравилось.. — Да, неплохая идея. Брест. — Дразнишься? — Допустим. Ты смеешься и встаешь с постели, подходя к телефону. Как же, черт побери, тебе идет именно белый халат. Еще и такой распущенный сверху. Ты садишься на диванчике, закуривая, и звонишь по номеру, нужному для заказа. Я же сижу и кутаюсь в краешек одеяла, прикрывая грудь, как стереотипная любовница в какой-то мелодраме. Мне холодно, если честно. Ты ведь мне ничего так и не ответил. Просто сказал, что знаешь, и больше ничего. Я не слушал, сколько бутылок ты заказал, но вроде уловил цифру "четыре" Вскоре заказ приносят, и я даже не успеваю оторопеть. Ты и вправду заказал четыре бутылки вина. В любой другой момент я назвал бы тебя идиотом, но сейчас молча смотрю на тебя, несущего пепельницу и бутылки к кровати. Ты включаешь небольшой светильник и вскрываешь по бутылке, одну отдаешь мне. — За мою гетеросексуальность и гомофобию. Нет. Кажется, я разрушил вообще все. Сердце сжимается, и я опускаю голову, чтобы ты не видел слез на моих глазах. Наверное, ты выбрал меня просто потому что я попался под руку, а не потому что я такой, какой есть. Если бы ты знал, какие мысли сейчас проносятся в моей голове, ты бы разрыдался вместе со мной. — Не чокаясь. Пауза. Долгая, неловкая, но снимающая напряжение. Ты отпиваешь из бутылки, а я, кажется, не в силах пошевелиться от шока. Душа как будто от тела отделилась, и я со стороны наблюдаю, как отпиваю достаточно большой глоток вина. — А ты вообще идиот! Правда, идиот! Зачем так меня пугать?! Я что тебе, игрушка? Кажется, я сказал это вслух, хотя ты можешь списать это на полупьяный бред. И, наверное, не стоило мне так говорить. Я всхлипываю, понимая, что явно обижен на тебя, а ты меняешься в лице, но не уходишь, а садишься ближе. У тебя в глазах прямо жалость какая-то. Ко мне? Ха, и ты, и жизнь надо мной уже посмеялись. Но жизнь извиняться не умеет, а ты, кажется, хочешь начать. Отставляешь вино в сторону, на тумбочку, и обнимаешь. За вот эти объятия я тебе готов простить все грехи мира. Ты выдавливаешь тихое "прости", а я уже плавлюсь в твоих руках. Я даже волосами чувствую твое сильное и, стоит заметить, горячее плечо, когда запрокидываю голову назад. Тянешься к тумбочке за вином, одновременно берешь пачку сигарет и зажигалку. Закуриваешь и дымишь мне, черт побери, почти в нос. По крайней мере, до моего шнобеля дым доходит слишком быстро. Дышишь хуже смерти..дружище? Как мне тебя теперь вообще называть? Неважно. Хотя.. — Так кто мы теперь друг другу? Ты вдруг убираешь от меня руки и садишься рядом, заставляя повернуться к тебе. Молчишь. Бледноватый даже в свете луны, растрепанный от недавнего приступа.. И все равно, сука, красивый. Я замираю. Пытаюсь не порушить ту картину, что сейчас передо мной. — Понимаешь ли, Вурлитцер.. Чертова фамилия! Ты ни разу за все это время не назвал меня по имени! Хотя ладно, прощается. Скоро будет называть уже некого. И некому. Но я все равно на тебя зол. — Я не знаю. Не то, чтобы я совсем не хочу об этом задумываться, но.. — Но что? — Я правда не знаю. Я понимаю, что уйти не смогу, иначе ты до моря и не доедешь. Но и оставаться как-то.. Стыдно. — Подожди.. То есть, ты предлагаешь остаться друзьями? — Говорю же, не знаю. Может, оставим этот разговор на завтра? — Если хочешь. Я не против. Ты киваешь и хватаешь бутылку с тумбочки, поворачиваясь на свою сторону кровати. Я так и остаюсь сидеть молча, отпиваю вина прямо из горла и смотрю на балкон. Луна светит так завораживающе, что я просто не могу не пойти туда. Совершенно босой и пьяный я плетусь на балкон с бутылкой вина. Стою в этом чертовом халате, смотрю на Луну. Такую же красивую, как и твои глаза. Почти пустая бутылка быстро заканчивается на балконе, и я опускаю взгляд. Мне стыдно, мне правда стыдно, что я рассказал тебе об этом. Выступающие слезы быстро вытираются рукавами халата, но они все текут и текут, а локти утыкаются в небольшой заборчик. Стараюсь плакать беззвучно и так, чтобы ты не видел, но больные ноги сами подгибаются, и приходится сесть, закрывая лицо руками.

***

Проходит буквально пару дней, и вот мы стоим почти рядом с морем. Я не могу даже пошевелиться, смотря в твои грустные, прекрасно все осознавшие, глаза. У тебя поджатые губы. Кажется, хочешь что-то сказать, но волнуешься. — Руди. Я хотел сказать.. Вот оно. Я по глазам вижу. И я уже прекрасно в курсе, о чем ты скажешь. Подхожу, нет, подковыливаю поближе от боли в ноге и почти касаюсь руки. Ты такой красивый, что у меня дыхание перехватывает. И от того факта, что ты наконец вспомнил мое имя, тоже. — Я знаю. Кстати, я понял. Бояться — глупо. И ты идешь ко мне, ведешь к морю за руку, в другой держишь текилу. Через пару минут стояния на песке устаешь стоять и садишься, приглашая меня сесть рядом с тобой. Боюсь сломать кости. Ты смотришь не на закат, а на меня. У меня просто уже нет сил терпеть все это, но я пытаюсь молчать. Ты кладешь такую теплую ладонь мне на щеку и нежно целуешь. Мне ничего не остается, как обхватить тебя за плечи и поддаться этому..всему. Да что угодно ты со мной сделай, хоть на этом берегу трахни, мне все равно. Но вот ты отрываешься, и на твоих бледных щеках появляется румянец. А я вижу, как стекленеет твой взгляд. И я прекрасно знаю, что это значит. Мне жаль. Правда жаль. А еще я почувствовал вкус моря на собственных губах. Ты ведь падаешь на песок, почти замертво, в слабых конвульсиях. Снова лезу к тебе в пиджак, достаю таблетки и пихаю тебе одну в рот трясущимися руками. Мне страшно, Марти. Ты сглатываешь, пока я пытаюсь осторожно гладить тебя по голове. Я не хочу терять тебя, и это единственный такой случай. Но вот ты дышишь уже ровнее, к твоему лицу начинает приливать кровь, а ты сам приподнимаешься и садишься. Твоя ладонь тянется к моей щеке и утирает влагу. Я что, расплакался, и это был не соленый ветер с моря? Марти, ты так крепко прижимаешь меня к себе, что я и вправду начинаю плакать тебе в плечо. — Ну тише, тише.. Ты спас мне жизнь, а значит мы обязаны доехать до больницы. — Не могу.. Не могу тише, Марти..н. У меня просто... В общем, я правда испугался за тебя. П-прости, я такой трус.. — Ну все, все, давай успокаиваться. Я сейчас жив и со мной все относительно хорошо. Поедем в больницу? Я только обессиленно киваю и пытаюсь подняться, но ты подхватываешь меня на руки и так заботливо несешь к машине. И я ведь и впраду вижу, как твои глаза наполняются слезами. Ты беспокоишься обо мне, наверное. Уж прости, но я не смогу залезть тебе в голову. Мог бы, вытащил бы опухоль своими руками. Усаживаешь меня в машину, пристегиваешь для пущей безопасности. Ха, будто я инвалид какой. Хотя такая забота мне нравится. А уже через полчаса мы у здания больницы. Я отстегиваюсь, выхожу из машины и иду за тобой.

***

Через какое то время тебя забирают на срочную операцию, а я себе места найти не могу. Хожу по палате, как идиот. Сам знаю, много нельзя. Но ведь я правда за тебя переживаю, и ты не представляешь, насколько. Часа через три тебя привозят живого, спящего под морфином. Но ведь живого. Говорят, что тебе нужен покой и кто-то дорогой рядом. Знаешь, я хоть горы для тебя сверну, а побыть пару часиков, пока и меня на операцию не заберут — совсем уж плевое дело. Ты несешь бред под наркозом, а я и рад слышать твой голос. Когда врачи уходят, расцеловываю тебе щеки, глажу мягкие руки. Ты у меня даже под наркозом прекрасный, правда-правда. А как я рад видеть, что ты открываешь глаза, передать не могу. Болтаешь о чем-то, а мне приходится только слушать и кивать. А ты знал, что у тебя там на виске теперь будет не только шрам, но и залысина? А еще ты смешной в этой больничной рубашке. Она, как и моя, немного порвана, но разве это мешает тебе быть прекрасным? Но вот, буквально через пару часов, меня вызывают врачи и приходится лечь под нож. Не знаю, что ты там сейчас делаешь, но пока я ждал, когда же подействует наркоз, я думал о тебе, прежде чем отключиться. Проходит буквально чуть меньше четырех часов, и вот уже я лежу в палате и смотрю на твое лицо. Уже светает, а ты даже не куришь в палате. Говорили, тебе нельзя. Что, хочешь сохранить голову, чтобы я мог тебя расцеловывать? Я-то под наркозом молчу, а вот ты без него трындишь, как ненормальный, заставляя меня улыбнуться. Ты и в самом деле дурак. Но ты такой дурак, за которым хочется идти, пусть даже про море ты мне и соврал. Да плевать мне на ту ложь, если честно. А еще я не знаю, как, но ты умещаешься на койке рядом со мной. Обнимаешь, но так осторожно, чтобы ничего ненароком не задеть. И мне впервые становится так тепло в этой холодной больнице. В воздухе, естественно, витает запах хлорки, транквилизаторов и еще чего-то непонятного, но явно смрадного. По коже бегут мурашки от этого смрада. Лучше бы ты на меня своим дымом дышал, он хотя бы привычнее. Но мне все равно нравится лежать с тобой и терпеть все эти запахи. В нос все равно бьет запах твоей теплой кожи.

***

Через полгода или год, я потерял счет времени, нас наконец выписывают. Ну, по крайней мере, дни рождения мы отметим явно не здесь. Я рад, что ты купил мне трость. С ней ходить уж немного легче. Но вот мы возле вокзала. Я прекрасно понимаю, что мы живем слишком далеко друг от друга. Кажется, даже в разных городах. Ты закуриваешь, ведь теперь тебе уже можно, и молчишь, смотря в пол. Я не решаюсь ничего сказать, и нагружать тебя не хочется. — Хочешь переехать ко мне? Вопрос как гром среди ясного неба. Я отвечаю тихое "да", подходя поближе и обнимая. Пусть твой пепел падает в мои волосы, успевшие отрасти еще в больнице, мне все равно. Раньше с объятиями ты бы послал меня нахуй, а сейчас улыбаешься, обнимая меня в ответ. Твои теплые руки гладят меня по спине, а я плавлюсь в этих объятиях. Твои слова "я люблю тебя" горячим шепотом обдают мне ухо и будто выжигаются в мозгу, чтобы я не забыл. И я тоже люблю тебя.