Компенсация

Гинтоки разрешает ему курить в ванной. На подставке с зубными щётками теперь пепельница, потому что до балкона идти лень. Хасегава с наслаждением выпускает струю дыма в плотный прогретый воздух ванной и чувствует себя королём мира. По-хозяйски складывает ноги на бортик, рассматривает растопыренные пальцы. Рано или поздно Гинтоки обнаружит, что кто-то носит его бельё и забывает потом вернуть, смотрит телек, попивая на диване холодное пиво, пока хозяев нет дома, таскает из холодильника молоко. И все это он, безнаказанный Хасегава Тайзо. Хасегава считает, что это меньшее, что может сделать для него Гин-сан. Это компенсация. Кто-то ведь должен ответить за то, что его, Хасегавы, жизнь катится в тартарары, и конца и края этому не видно. Как выяснилось, не самое свежее молоко, промятый диван и выходные в компании Гинтоки вполне способны заменить тепло домашнее очага. Жизнь – это как игра в пачинко, – размышляет Тайзо. – Сегодня тебе повезло, а завтра — иди, катай шары где-нибудь в другом месте. Сам Хасегава никогда бы не додумался курить в ванной. Как, впрочем, и до многих других вещей. – Ты в курсе, что у тебя там настоящие заросли? Гинтоки, пристроившись на краю ванной, тычет указательным пальцем в то место, которое Хасегава стыдливо прикрывает рукой. – Там дружка-то твоего не сразу найдёшь. Идиллия рушится, в ванне с гладким боками становится уже не так уютно. – Да ладно тебе, Гин-сан, кто его там будет искать? – Ну-ка, встань. Гинтоки смотрит оценивающе, прищурившись, наклоняет голову вбок, будто примеряется. – Ты же это не серьёзно, да? Хасегава давит из себя улыбку. Встаёт из ванной, вода стекает по ногам и холодит открытые, беззащитно выставленные напоказ живот и пах. Хасегава ощущает себя первоклассником, которого вывели на сцену и заставили неумело читать стихи перед залом, полным незнакомых людей. Гинтоки берёт с полочки бритву, а потом загребает хозяйство Хасегавы рукой. – Это очень плохая идея, Гин-сан, – делает последнюю попытку Хасегава, но судя по тому, как зловеще улыбается Гинтоки, его уже не остановить. – Да брось. Будь мужиком, в конце концов. Безумие. Хасегава смотрит на сверкающее лезвие бритвы в опасной близости от своего члена и от волнения поджимает пальцы на ногах. – Только не шевелись, а то мало ли... Хасегава на какое-то время забывает, что надо дышать. Смотрит, как Гинтоки ведёт бритвой по его лобку. Почти не страшно, только щекотно. Гинтоки безжалостно сбривает всё подчистую. Хасегава наблюдает, как его растительность опадает вниз, в воду, и ему становится почему-то невыносимо грустно и обидно от этого зрелища. Ему нравилось, как было раньше. Действительно нравилось, хоть он понял это только сейчас. Это как лишиться самого ценного, лишиться защиты. Он голый, неприкрытый, и ему мучительно стыдно смотреть даже на самого себя. Гинтоки ведёт бритвой между ног, потом принимается за яйца. Прохладная поверхность лезвия касается кожи. Дружок Хасегавы невольно подрагивает. От того, как Гинтоки сжимает его мошонку, – думает Хасегава, – он слишком разволновался. – А ты извращенец, Хасегава-сан. Гинтоки усмехается. Ему весело, это не его сейчас лишают последнего достоинства, обривая под ноль. – Гин-сан, ты бы поаккуратнее. Хасегава уже смирился с происходящим: лезвие скользит по нежной, почти прозрачной коже, Гинтоки опускает бритву в воду, споласкивает и снова принимается за его яйца. На ощупь там теперь всё гладкое-прегладкое. Хасегаве ещё предстоит привыкнуть к этим новым ощущениям. «Доигрался», – вздыхает он, глядя на свой стояк. Его дружок заметно напрягся, стал толще и упрямо торчит вверх. Хасегава пытается отвлечься и подумать о чём-нибудь нейтральном — посчитать амантовские корабли, оставшиеся в кармане деньги или вспомнить, что ел вчера на ужин. Но у него не получается. Воздух холодит ничем не прикрытую кожу. Кое-где чернеют крохотными точками сбритые волоски. – Готово, – объявляет Гинтоки, одобрительно кивает, глядя на дело своих рук. – Совсем другое дело. Хасегава поджимает пальцы, переступает с ноги на ногу. – Да, пожалуй, неплохо. Гинтоки мнёт обритые наголо яйца в руке, потом наклоняется и берёт всё ещё нелепо торчащий член Хасегавы в рот. Где-то в далёком космосе сходят с орбиты планеты. Целые галактики поглощают чёрные дыры, звёзды взрываются и рассыпаются в галактическую пыль. Во рту у Гинтоки горячо и невыносимо. Хасегава чувствует, как головка члена упирается в горло, по стволу скользит язык. Влажные губы обхватывают основание, и Гинтоки делает несколько глубоких движений туда и обратно. Хасегава издает жалобный звук, почти скулит. Кладет ладонь на светлую кучерявую макушку и принимается двигать бёдрами навстречу. Происходящее кажется Хасегаве невероятным сном — кто-то должен, наконец, его ущипнуть и вернуть в реальность. Он не знает, чем всё это заслужил. Где-то в космосе вспыхивают звёзды, галактики сотрясают взрывы и наступает катаклизм. Хасегава кончает в жаркий, влажный, обхватывающий его рот. Хасегаве кажется, будто им воспользовались. Он прикрывает совершенно голый, без единого волоска пах рукой. Гинтоки, которого только что поимели в рот, вытирает губы и, лениво почёсывая бок, удаляется из ванной. Хасегава остается в одиночестве, и ему совсем не хочется смотреть, что теперь там, ниже пояса. Он ещё долго сидит голышом на краю ванной, закинув ногу на ногу, и думает. Думает о сошедших с орбиты планетах и о пережитом унижении, возможно, самом странном в его нелепой жизни. Хасегава курит прямо в ванной, потому что идти до балкона лень.