Утром

Хасегава разглядывает потолок уже минут десять. Хороший такой потолок, на совесть сделан. Дерево неплохое, светлое. Завитки, кольца, следы от стёсанных сучков. Хасегава чует запах перегара – им пропиталась вся комната. И, наверно, он сам с ног до головы. Если бы Отосэ сейчас только видела, что тут творится, то подняла бы Гинтоки арендную плату минимум вдвое. От разглядывания потолка Тайзо переходит к подсчёту разбросанных по комнате пивных банок. На цифре «двенадцать» сбивается. Очень хочется пить, невыносимо просто, но уйти он не может. Не может подняться и пойти за стаканом воды, пусть даже язык уже присох к нёбу и по ощущениям напоминает кусок вяленого мяса. Во рту скопище гадости. Хасегава и смешно, и стыдно за себя одновременно. Но похмелье — ещё не самое страшное, что можно пережить. Отчего-то сейчас Тайзо чувствует себя бесконечно старым, лёжа на одной постели бок о бок с Гинтоки. Он смотрит на собственный живот, разглядывает свои руки, ноги, густую растительность в паху, сморщенный, свесившийся набок член. И приходит к выводу, что позариться тут особо и не на что. Хотя он всё ещё в неплохой форме. Наутро болит поясница. Хасегава даже помнит, почему. Помнит, как целовал поджарый живот. Помнит лодыжки Гинтоки, обхватывающие бока, помнит, как жарко двигался в нём. И как потом они поменялись местами — и всё началось заново. Хасегаве и так неловко от того, что он лежит голышом в чужой постели. А от воспоминаний о том, что вчера они с Гинтоки, напившись до беспамятства в ближайшей закусочной, распевали песни на весь квартал, становится ещё хуже. Тайзо каждый день спрашивает себя, почему ему не удаётся жить как всем нормальным людям. – Покурить бы, – вздыхает он и чувствует рядом движение. Гинтоки напоминает кота, опившегося валерьянкой, щурится сонно. Смотрит одним глазом, оторвав голову от подушки. Между ними расстояние — не больше десяти сантиметров. Протянуть бы руку, дотронуться до светлой кучерявой макушки. – Какой?.. – Гинтоки зевает. – А хотя какая разница... Голова беспомощно падает обратно на подушку. – Эй, Гин-сан... – Хасегава толкает его в бок. – Его нет. – Гин-сан, ты мне руку отлежал. Пододвинься. – Так бы сразу и сказал, – Гинтоки с недовольством переворачивается на другой бок. Свобода. Хасегава наконец-то может уйти, но уходить теперь почему-то совсем не хочется. Вместо этого он со счастливой и совершенно идиотской улыбкой продолжает разглядывать потолок. Каким-то странным образом Гинтоки врос в его жизнь, как зелёный побег врастает в почву. Незаметно и естественно. Гинтоки стал нулевой точкой отсчёта, с которой всё и началось. У них нет почти ничего общего, не считая одной на двоих кровати и утреннего похмелья. Но если посмотреть с другой стороны – это не так уж и мало. Гинтоки сопит во сне. Тёплое плечо касается плеча Хасегавы. Отметины на потолке сливаются в неровный полукруг. В конце концов, думает Хасегава, пойти искать вещи среди всей этой кучи хлама он всегда успеет.