Это не любовь

Мы на рок-фестивале. Ото всех пахнет потом, спиртом и искренним удовольствием от происходящей вакханалии на сцене. Молодые группы сменяются одна за другой, однако их музыка - не более чем подражание известным артистам. Тяжелые ботинки отбивают на сцене ритм, длинные волосы рассекают воздух в хаотичном движении. Молодой голос иностранца поёт на ломаном английском, и голос этот, быть может, только вибрации или интонация, но хотя бы часть его, долетает до меня и пронизывает звучанием разум, прерывая бесконтрольный поток мыслей о всякой чуши. Вроде того, что мне совсем не по кайфу находиться в этом месте. Поднимаю голову и встречаюсь глазами с молодым человеком, чей энтузиазм пленяет и заставляет включиться в процесс должным образом. Этот парень, пытаясь скрыть известность за потрепанной кепкой и нелепым прикидом, на деле являлся ритм-гитаристом великой метал-группы. Недавно её признали одной из ведущих экономик мира из-за силы их популярности и денег: своей славой Детклок безжалостно сбросили конкурентов со сцены, не оставив возможности даже прикоснуться к лакомому кусочку всеобщего восторга, который делили фанаты в беснующейся толпе. Безумные придурки, без сомнения, не имеющие ни малейшего понятия о своей важности для мира. Я бы вот имел. Я имел бы понимание своего места на пьедестале великого музыканта так же, как имею понимание, когда жарю котлеты на сковородке. Имел бы представление о возложенной на плечи ответственности так же, как имею, когда выбираю в магазине продукты на ужин. А это, поверьте, дело крайней важности: выбирать между говядиной и свининой. Я всегда предпочитал первое, и делал мясо с кровью, смакуя каждый кусок. Сейчас же плоть, всё так же, подобно спрессованным деликатесам в магазине, сделанная невесть из чего, выступала на сцене и из последних сил выдавливала высоким голосом нечто низкое, инородное естественному звучанию. Выглядит как попытка показаться идиотом, а может, является обычным проявлением вышеупомянутого. Я невольно улыбаюсь, наблюдая за этими попытками, словно за предсмертными конвульсиями музыкальной жилки в парне. После объявления "звёздной" части нашего небольшого лагеря беснующихся говнарей и наркоманов, я поднимаюсь на сцену, не желая причислять себя ни к одному из тех, с кем делю это поле. Жестом руки тут же указываю на голубоглазого норвежца, отдыхающего после выступления. - Ты в моей команде. Наблюдаю за глупой улыбкой с его стороны и не отвечаю тем же, считая глупым разговаривать с ещё живым цыпленком, который вскоре будет вертеться на гриле. Я так думал, правда думал. Видимо, это не моя сильная сторона, раз я смог так ошибиться. Перенесёмся в то время, когда я беру телефон даже по ночам, чего привык никогда не делать. Перенесёмся в то время, когда я набираю обратное сообщение, ещё не разлепив глаза ото сна ранним утром. Перенесёмся в то время, когда "Токи Вортуз" стало именем, преследующим каждый миг моего всратого существования. Более того, стало именем, эхом достающим до всех границ моего разума, потерянных остатков самообладания и ненависти, желчи и зависти. Но Токи не обличает их, не раскрывает, подобно брызжущему соком апельсину, а то ли старается не замечать, то ли принимает со всем моим противным естеством, состоящим из раскрытой черной рубашки, катаракты и морщин. Мы сидим в потрёпанной временем забегаловке, смакуя пиво на двоих и болтаем о полной чуши, о которой я бы не заговорил, не будь этого собеседника рядом. - Кремс для рукс. Вырывает меня неочевидная фраза из потока, в который я влился и по которому славно плыл, будто египтянин по Нилу на каноэ. - Чего? Спрашиваю я отрывисто, пытаясь переключиться на стремительно меняющуюся тему нашего диалога. - Тебес нужен кремс для рукс! Такойс типа... есть жирный с Амазона. Твой рука есть сухой, очень сухой. Пальцы проводят по моей потрескавшейся от пренебрежения перчатками ладони. Голубые глаза внимательно исследуют трещины, будто стараясь среди них добраться до внезапно охватившего меня стыда за лишние проблемы в чужой жизни. Он нежно гладит их и с неизменно дурной улыбкой пялится уже на меня. Промаргиваюсь, старательно пытаясь не запомнить это выражение лица и не вспоминать впоследствии ночами. Очередной провал Магнуса Хаммерсмита, чьи идеи всегда обречены быть растоптанными под берцами Токи. Я почёсываю ногтем за ухом, как блохастая псина, в попытке скрыть причину чужого беспокойства и оборачиваюсь на открывающийся за окном отвратительный пейзаж из алкашей, обильно обменивающихся обедом и размазывающих его по одежде друг друга. К горлу подступило гадкое ощущение, что и я готов вывернуть свои внутренности в этот самый момент. - Домой надо. Поздно. Я ставлю жирную точку в вопросе о креме, когда переношу вес чужого тела на свои плечи. Под хныканья и скандирования предложения "бахнутс еще по однойс! Только однойс!", я вывожу вусмерть пьяного ритм-гитариста Детклок из бара и провожаю до машины. Я привык быть пьяным водителем, нахуй трезвость в наше тяжелое время. Вожу огибая столбы, навязчиво появляющиеся на нашем пути, и вдавливаю педаль газа. Мысль впериться и разбиться насмерть вдвоём маячит где-то на периферии сознания. Вопреки своему принципу следовать зову саморазрушительных мыслей я кое-как довожу нас до моего дома и вытаскиваю Вортуза из салона. Но нет, не чтобы наконец расчленить и сварить эту тушку в недрах кипящего огня мести. Не для того, чтобы посадить на цепь, связав руки сзади, и окунуть в самостоятельно приготовленное разочарование. А чтобы донести до кровати, переодеть, заправить прядь за ухо. Накрыть одеялом, подставить под руки подушку, чтобы он её обнимал, поскольку не может уснуть без игрушки, и лечь рядом. Ядовитым своим ядром, разбрасывающим кислоты в разные стороны, я ощущаю всепоглощающую нежность к лежащему рядом пьянчуге. Скрещиваю руки на груди, забрасывая грязные ботинки на простыни, впериваюсь в потолок. А на нём - складывающийся мозаикой портрет улыбчивого Вортуза. Перевожу взгляд на покосившийся шкаф, а там - та же картина. И наконец, осматриваю ладони, и в каждой трещинке, из маленьких щелей выглядывают озорные голубые глаза. "Это не любовь. Мне просто стало его жалко" - повторяю я себе под нос, проваливаясь в сон, прекрасно зная, что на жалость я не способен. Перенесёмся в холодное зимнее утро, когда я стоял неподалеку от ворот Мордхауса и ждал его, прислонившись к первому попавшемуся столбу. На мне было пальто, некоторые пуговицы которого отвалились, и мне откровенно лень пришивать их обратно до сих пор. Токи вышел в черной куртке, этот цвет подчёркивал его глаза и делал волосы ярче, так я сказал ему однажды. Погода явно не волновала привыкшего к суровой природе норвежца. А вот моя одежда заняла куда больше его мыслей, вместо привета он тут же ткнул в мою открытую шею. - Почему ты не иметь пуговица тут? И тут, и тут...Малос пуговица для холодный погода! Ты есть заболеть и чихать, и кашлять очень многос! Не хотелось забивать новыми проблемами и без того переживающего распад группы мозг Вортуза, поэтому я отмахиваюсь и бубню нечто навроде "так брутальнее". И глаза моего собеседника тут же начинают сверкать дурным огнем. Плохой, очень плохой знак. - Это есть брутально? - выпаливает он восхищённым тоном, - Яс тоже хотетьс быть брутальность! Он начинает отрывать пуговицы на своей куртке, несмотря на мой активный протест. Мне приходится схватить его за запястья, чтобы он к чертям не разорвал на себе одежду. Токи только смеётся, очень глупо и очаровательно. - Теперь мы естьс в одной лодка! Тяжело вздыхаю, но не могу отказать ему в ответной улыбке. - Да, выходит, что так. Перенесёмся в вечер, когда я подкрашиваю свои белые пряди и обрабатываю волосы лаком. Ещё никогда не занимался собой так тщательно, как в момент жгучей надежды показаться хоть сколько-нибудь привлекательнее. Из-за морщин, осквернивших моё лицо раньше положенного, я походил на старикана-извращенца, прикрывающего свои тёмные желания за цифрами настоящего возраста. Я пытался убедить себя, что наша разница в десять лет не столь велика, как может показаться на первый взгляд, но всякий раз возвращался к неутешительным выводам о старости. Я стар, глуп, неуклюж и уродлив. Я злой, полный ненависти червь в сердце Токи Вортуза, стремительно пробирающийся к центру своими сладкими речами и поддержкой. Я противен сам себе, и как бы я хотел быть противен Токи, однако просто...Не могу. Меня разрывает на две части. Одна, которой я и ведом сейчас, хочет выглядеть как можно лучше и мажет кремом ладони. Вторая, которая нападала на меня по ночам, хочет раскрыть всю правду норвежцу и показать мои потроха с победным возгласом: "Посмотри, Токи, мальчик мой, как грязен этот человек! Даже его внутренности почернели и сгнили из-за яда, что испускает его сердце! Он отравлен, опасен! Беги, мальчик, просто беги и не оглядывайся!". Я опираюсь на раковину, тяжело дыша. Собираюсь с мыслями, смакуя поступающие идеи о самоубийстве, бьюсь головой о стоящий рядом шкафчик. Рабочий метод, когда нужно прийти в себя. Наспех одеваюсь и выхожу. Лёгкие мои тут же пронизывает ледяной воздух. Я спешу. Под ногами хрустит снег, пару раз чуть не падаю на замёрзшей луже и пробиваю каблуком в ней дыру. Стремительно двигаюсь вниз по улице, вдоль темных домов и фонарей. Токи стоит в одной футболке, потерянный и загнанный. Светлыми глазами выискивает что-то, и я надеюсь, безумно надеюсь, что мой силуэт. Дав себе минуту на отдышку, я подхожу и без раздумий накидываю свое зимнее пальто на его плечи. В этот момент я жалею, что не пришил пуговицы. Тогда ему было бы теплее. Мы идем в мое грязное, неуютное, но тёплое пристанище. "Это не любовь. Просто холодно на улице." - прокручиваю у себя в голове. Перенесёмся в весенний день. Мы лежим на кровати, лёгкий ветер едва колышет подранные шторы в моей комнате. Солнце лениво проникает и ласкает лучами спину распластавшегося на одеяле Вортуза. Он болтает ногами, рассказывая мне о том, как рад, что группа воссоединилась и Нейтан смог извиниться. Я знаю, что поступил неправильно, пошёл не по плану и расплата не заставит себя долго ждать. Я откладывал событие так долго, как только мог, чтобы еще немного времени провести с Вортузом, и в конечном итоге полностью провалился. Меня будут ждать уже сегодня. Не знаю где, быть может, за первым попавшимся углом. Может, на кухне, а может смилуются и зарежут во сне. Но никогда ещё на душе не было так легко, как сейчас. Позволяю норвежцу играть с моими кудрями, гладить голову и шептать всякие глупости, от которых я, признаться честно, внутренне млею. Мое недовольное выражение лица, что не в силах отобразить чувства, его не смущает. Он наклоняется. До опасного близко. И я признаю. Я признаю это глупое, избитое слово, которое любят вопить влюбленные парочки. Я признаю это слишком простое для интимного момента слово. Но не решаюсь произнести его вслух. Мне и не нужно: это видно. Хоть и не озвучено.