Верность

Дорога предстояла дальняя. Десяток мужчин, да чуть больше дюжины женщин с детьми – все, что осталось от поселения почти на две сотни домов – медленно грузили на подводы нехитрый скарб. Чума пришла вместе со стаявшим снегом и выкосила людей, как хороший жнец выкашивает колосья: под самый корень, оставив после себя лишь жалкую, умирающую стерню. Не было ни единого дома, который бы обошла смерть. Запах тухлятины пропитал всю округу, счет покойникам перевалил за сотню. Первый десяток могил еще кое-как выдолбили в земле, за частоколом. Тела остальных уже просто сбрасывали в огромный ров и закидывали смолистыми еловыми лапами, чтобы потом сжечь: хоронить каждого по отдельности у родных просто не было сил. Деревня скалилась издыхающей тварью, заживо разлагаясь среди лесов. Казалось, она вымрет полностью, но, нагулявшись вволю, болезнь постепенно пошла на спад. Новых случаев заражения не было больше недели, и оставшиеся в живых, хоть и искали ежечасно страшные метины на коже, с осторожной надеждой шептались, что мор отступил. Но тут пришла новая беда. Утром сын плотника принес домой весть: за частоколом, небрежно присыпанные землей, вдруг появились бочки. Крепкие, ладно сбитые, с черными потеками на пузатых боках, они источали запах смолы и выглядели совсем не страшно, однако, когда мальчишка сказал о них матери, та вдруг громко завыла, да так отчаянно, что скоро возле ее порога собрались все, кто мог худо-бедно ходить. Бледные и изможденные люди молча грудились возле крыльца, в запавших глазах их была обреченность. Ярл этих земель не зря носил прозвище «мудрый».  Огонь испокон веков считался лучшим лекарством от моровых поветрий. Лучше было пожертвовать одной деревней, чем дать чуме пойти дальше. К тому же услуги целителей стоили дорого, а смола… смола была много дешевле. Времени на размышления не оставалось. Те, кто припрятал бочонки, должны были скоро вернуться, да не одни, а с парой десятков воинов, чья задача была проследить, чтобы ни одна больная овца не отбилась от стада. Справиться с ними у измученных мором людей не было ни единого шанса. А значит, следовало уходить. Собирались быстро, брали лишь самое необходимое. Припасы, одежду, накопленные монеты. Кто-то пытался тащить за собой скотину – на таких шикали зло: привязанная к подводе корова только замедлит ход, а гуси да поросята визгом всполошат всю округу. Женщины тихо плакали, мужчины сплевывали сквозь зубы, до того было жаль бросать нажитое добро. Все, что могли сделать – это открыть настежь двери хлевов в надежде, что умная скотина в поисках пищи разбредется по округе. Дома закрывать не стали. Солнце едва перевалило за полдень, а маленькая процессия из девяти подвод ехала по дороге, ведущей в лес. Холодный ветер задувал в спину, выстуживая остатки домашнего тепла. Под колесами глухо чавкала грязь. Слышались всхлипы, однако назад никто не оглядывался – смотрели туда, где темным пятном вдалеке маячили макушки сосен, да, не сговариваясь, понукали лошадей, стремясь как можно скорее покинуть нахоженный тракт. Лес издревле был надежным убежищем: огромный, густой, он изобиловал топями, проход через которые знали одни лишь местные, укрыться в нем было легко. Удача еще, что стаял снег, и весна медленно, но верно брала свое. Ночи, конечно, пока были холодны, но дичи в лесу было вдосталь, а что до жилья… первое время можно пожить и в землянках, а потом уж решить, что делать дальше. Главное, успеть уйти. Нетта, сухонькая старушка, неизвестно каким чудом пережившая мор, тряслась на жесткой подводе. Плоти на старых костях и до поветрия было немного, а уж теперь та и вовсе исчезла, оставив лишь кожу, тонкую, точно осенний лист. Каждая яма и выбоина отдавались в больной пояснице так, словно в нее гвозди вколачивали, однако бодрости духа Нетте было не занимать, и вместо того, чтобы как большинство беглецов утирать скупые слезы, она острым взглядом глядела по сторонам, неодобрительно поджимая бесцветные губы всякий раз, когда взгляд останавливался на сидевшей в той же телеге вдове кузнеца. Та ютилась у самого борта, неудобно поджав под себя голенастые, словно у жеребенка, ноги. Совсем еще юное лицо ее было бледным до синевы, густые рыжие волосы выбились из косы, спутались в колтуны, но губы время от времени трогала тень улыбки, а глаза с каким-то детским восторгом бегали по сторонам, впитывая разбухшую от влаги дорогу, хвостики зеленых травинок, проклюнувшихся сквозь землю, и даже стаи ворон, круживших над полем. Руки с нежностью прижимали к груди крохотный сверток, из которого торчал кончик носа, да прядь медово-рыжих, как и у матери, волос. Среди мрачных, угрюмых лиц она выделялась как солнечный блик на водной поверхности, и Нетта, не выдержав, громко цокнула языком. Чудная была эта девка, ох и чудная! Странная. И не блаженная вроде, а вела себя так, будто боги умом обделили. Сызмальства бегала по полям, строила алтари – из тонких веточек да цветов, из ярких камушков и зеленого малахита – да не тем богам, кому все молились, а кому-то другому, только ей ведомому. Нетта как-то спросила, кому, а девчонка только насупилась: «Зачем это вам? Я никому вреда не несу, ваших богов не обижаю, а кому сама поклоняюсь – то только мое дело. Люди моего бога не жалуют, боятся признать, что многое в них от него. Им ведь простых богов подавай, понятных. Чтобы все было по правилам, чтобы жертву принес, кровь ее на алтарь пролил – и, считай, заслужил их милость. А мой бог правил не любит». Нетта помнила, что удивилась. Странно было слышать такие слова от сопливой девчонки. Даже знак от дурного глаза невольно сделала, так, на всякий случай, чтобы не оскорбить богов, но уйти не смогла, с любопытством поинтересовалась: - Что же тогда любит твой бог? Девчонка ей улыбнулась, как улыбаются малым детям, которые спрашивают «а почему солнце светит» или «отчего зеленеет трава». Пожала худенькими плечами. - Он любит жизнь. Веточки вот эти, цветочки. Как шмель жужжит, как дети шалят. Жизнь, понимаете? А не смерть на алтаре. С тех самых пор Нетта нет-нет – да и присматривалась к девчонке, а ну как другие опасные мысли ей взбредут в голову? Начнет еще народ мутить! Боги-то хулу не терпят, покарать могут так, что мало не покажется. И на свою голову беду навлечет, и на всех тех, кто рядом. Но вела себя девчонка тихо, и как была одиночкой, так ей и оставалась: со всеми была приветливой, но близко не подпускала, подруг не заводила, и по-прежнему радовалась как ребенок каждой дождинке да камушку. Нянчила птиц с подбитым крылом, тащила из леса волчат. К странностям ее люди привыкли, ласково называли Хейди, что значит солнышко, а как в возраст вошла, так даже поклонники появились. Вот за кузнеца родные ее и сосватали. Нетта даже зажмурилась, вспоминая, как же хорош был кузнец! Высокий, плечистый, в дверной проем боком входил. И на лицо не урод, а что характер взрывной – так работа тяжелая, поди попробуй весь день молотом помаши! Девки в деревне от злости зубами скрипели: какого завидного жениха дурында-то отхватила. Но только затосковала вдруг Хейди. Смеяться почти перестала, даже рыжие волосы потускнели, словно солнышко вдруг за тучку зашло. Прятала синяки и вздрагивала, если кто расспрашивать начинал. Вновь ожила лишь когда понесла. Будто жизнь в нее снова вдохнули. В лес бегала, на реку… видно опять свои подношения из веток да камушков собирала. Живот у нее был огромным, точно мешок спереди привязали. Все думали, парень родится, такой же сильный да ладный, как и кузнец. А родилась дочка. Кузнец после этого всю неделю брагу хлестал. Мрачный ходил, как будто не дочь у него, а чудище о двух головах. Люди ругань из дома слышали. А однажды увидели, как Хейди выскочила из дома, простоволосая, босиком, в одной нательной рубахе. Одной рукой дочку к себе прижимает, в другой у нее топор. Следом кузнец. Лицо красное, перекошенное, брагой несет, словно в бочке он с ней искупался. А Хейди топор подняла, да звонко так: «Если еще один шаг в нашу сторону сделаешь, хоть пальцем нас тронешь – зарублю». И будто жаром вдруг от нее дохнуло: те, кто был рядом, рассказывали, что за плечом ее точно тень чья-то выросла, и сила в голосе была такой, что кузнец как будто на стену наткнулся. Постоял, шатаясь, и ушел в дом. И больше соседи ругань не слышали. А вскоре пришла чума… Телегу тряхнуло. Нетта скорей ухватилась за борт – еще не хватало вывалиться на дорогу. С оханьем потерла бедро. Из одеяла в руках Хейди послышалось возмущенное хныканье, и молодая женщина тотчас же наклонилась и что-то ласково зашептала, укачивая разбуженного ребенка. А когда подняла голову с лица ее вдруг сбежала вся краска, и, проследив за ее взглядом, Нетта помертвевшей рукой схватилась за сердце: наперерез через поле, разбрызгивая из-под копыт грязь, катились всадники – в броне, с длинными пиками и арбалетами, висящими за спиной. Кто-то испуганно охнул. Вскинулись и заголосили бабы. Подводы дернулись, заскрипели натужно, затрещали, сталкиваясь бортами. Несколько человек, быстрее других сообразив, к чему идет дело, бросились было бежать, но всадники растянулись в цепь, пропуская вперед арбалетчиков, тренькнула тетива, и двое из беглецов рухнули как подкошенные, а третий принялся с воем кататься по черной грязи, пытаясь выдернуть из плеча коротко оперенный болт. Нетте казалось, что время замедлилось. Руки и ноги стали тяжелыми, как будто камни к ним привязали. Она попыталась было привстать, но повалилась обратно, чувствуя, как грудь раздирает горячей болью. Громко заржала лошадь, когда прямо перед ее носом в землю воткнулось копье. Резко попятилась, ломая оглобли. Телега вздрогнула и накренилась, на Нетту посыпалась разная утварь, мешки с капустой и связки шкур. А потом перед глазами вдруг оказались чужие руки, мир подскочил и перевернулся с ног на голову, и Нетта внезапно осознала, что лежит под телегой, липкая грязь просачивается сквозь одежду, а рядом, прикрыв своим телом ребенка, скорчилась Хейди, и с губ ее рвется отчаянный шепот: - Молю тебя, помоги! Помоги! «Чем я тебе помогу?!» - хотела сварливо ответить Нетта, в который раз убеждаясь, что девка ну точно дурная, раз не понимает, что им всем конец, но вместо этого вытянула из-под себя и набросила на ребенка грязную мешковину. А после раздался грохот, что-то рухнуло сверху, ломая доски телеги и выбивая из Нетты дух. И больше она не видела ничего. *** Бой закончился, не начавшись. Да и не бой это был, а бойня: сложно ли совладать с обычными поселенцами, измученными усталостью и болезнью? Нескольких мужиков, пытавшихся дать отпор, закололи копьями, остальных забили из арбалетов, точно зверье, попавшее в западню. Близко старались не подходить, держались подветренной стороны – кто ее знает, эту чуму, с виду люди казались здоровыми, но поселение, что полыхало сейчас за спиной, насчитывало почти что две сотни домов, а выживших на телегах было едва ли больше десятка. Ну как и эти были ходячими мертвецами?! Пока добивали тех, кто еще шевелился, спорили, кто пойдет проверять остальных. После яростных пререканий выдвинули вперед рябого Олафа – тот в раннем детстве переболел оспой, авось, и чума ему не страшна! – однако едва он принялся заматывать тряпкой нос, из-за поворота вдруг показались двое, и по ярлову воинству, точно ветер по спелым колосьям, прошелестел взволнованный шепоток: до того странная это была парочка! Один, со светлыми волосами и бородой, был выше пяти локтей росту, с жестким лицом и сведенными хмуро бровями. Подбитый густым мехом плащ лежал на широких плечах, словно медвежья шкура. Да и двигался незнакомец точно огромный зверь: расслабленно, тяжело и будто бы даже лениво, но опытный взгляд безошибочно определял в нем воина – из тех, что сражаются так же, как дышат. И убивают так же легко. Его спутник не уступал ему в росте, хоть и был уже в плечах. Гибкое тело, рыжие, что твой лисий хвост, волосы – словно языком пламени по голове мазнули – тонкая, не по погоде рубаха… издалека он казался юнцом, но отчего-то из этих двоих именно в нем было нечто, что вызывало страх. Под немигающим взглядом холодных, как у змеи, глаз лица ярловых воинов побледнели: им показалось, что день вдруг выцвел и посерел, а в ноздри дохнуло смрадом Хельхейма. Сами того не сознавая, они сдвинулись ближе, а те, кто стоял впереди, ощетинились копьями. - Ступайте-ка мимо, люди добрые! – неубедительно крикнул десятник, видя, что идут путники прямо на них и отворачивать не собираются. – Нечего вам тут делать, чумные это! Двое переглянулись. Тот, что повыше, нахмурился еще сильнее, сжал в кулак огромную лапищу, и будто бы отзываясь, где-то высоко в небе пророкотал гром. Воины вздрогнули и с изумлением уставились вверх: это что еще за чудеса?! Гроза, когда до Белтайна еще, почитай, месяц?! Где это видано-то? Рыжий на гром среагировал странно. Зло поджав губы, ткнул своего спутника локтем в бок, буркнул хмуро и раздраженно: «Не лезь!». Дождался, пока тот не отошел в сторону, а затем повернулся к десятнику, и, если у мужика еще были сомнения насчет успеха дальнейших переговоров, они враз исчезли, едва только он встретился взглядом с прозрачными, словно морской лед, глазами: в них была смерть. Это почувствовали и остальные. Не дожидаясь приказа, вскинули арбалеты, но первый болт рыжий небрежно отбил ладонью, а остальные просто попадали в грязь у его ног, словно наткнулись на невидимое препятствие. А пока ярлово воинство, раскрыв рты, пялилось на это диво, стрелы вдруг вспыхнули ярким огнем и затрещали, сгорая. Люди попятились. Кто-то выдохнул хрипло: «Колдун!», кто-то сотворил знак защиты, громко взывая к богам и хватаясь за амулеты, но рыжего это нисколько не впечатлило. Сделав еще один шаг, он широко осклабился, вытянул руку и пламя рванулось вперед, окружило воинов опаляющим кругом и принялось неторопливо сжиматься, точно стискивающая кольца змея. Десятник метнул сквозь огонь копье, но и оно упало, не долетев до цели. Пламя лизнуло длинное древко – задумчиво, будто на пробу – а в следующее мгновение накинулось и пожрало без остатка. Треск стоял оглушающий – жадный, голодный треск пламени, дорвавшегося до пищи. И вот тогда к небу взлетел вопль боли и ужаса. Воины заметались. Сталкиваясь и пихаясь, они попытались укрыться за спинами своих товарищей, но жаркие языки по-гадючьи вились по земле, жалили в ноги, выедая целые куски плоти, летучими языками дотягивались до волос, до лица. От них было не спрятаться, и обожженные, корчившиеся люди, стеная, валились на землю и принимались кататься по грязи, но и земля была укрыта живым покрывалом огня, и ярловы воины кричали, кричали, кричали, как кричат звери, угодив в ловушку без выхода. Кто-то – кажется, это был Олаф – выкрикнул: - Пощади! Это был крик отчаяния, и никто, даже сам Олаф, не ждал, что это поможет, но неожиданно пламя послушалось и отступило. Рыжий склонил набок голову. Лицо его, узкое, с тонкой линией рта, выразило искреннее изумление. - Пощадить? – почти ласково переспросил он. – Скажи-ка мне, доблестный воин, а они просили твоей пощады? – он указал туда, где возле подвод валялись тела, и Олаф испустил стон, вдруг осознав, что разговор этот из тех, за которым следует участь хуже, чем смерть. И рыжий кивнул, словно в ответ на его мысли. Задумчиво произнес: – Странные вы существа. Так сильно боитесь смерти, что убиваете жизнь. А когда приходит время платить по счетам, требуете пощады. Что ж… боги благоволят тем, кто требует невозможного, разве не так? – Он сделал паузу, чтобы сполна насладиться безумной надеждой, вспыхнувшей в глазах людей. И, улыбнувшись зубасто, закончил: – но только не я. Пламя взревело, взметнувшись к небу, а когда отступило, люди валялись в грязи кусками стонущей плоти. Огонь неторопливо растекся над ними, лаская быстрыми язычками. Лизнул, будто играясь, и отступил вновь. И снова сомкнул кольцо. Запах горящего мяса сделался невыносимым, но рыжий уже не смотрел. Повернувшись спиной к корчившимся в предсмертных судорогах, он отыскал взглядом своего спутника и быстрым шагом направился в его сторону. Тот стоял возле одной из телег. Убитая лошадь, падая, вывернула оглобли, и телегу перекосило, выломав днище и раздробив в щепу борта. Вилки подгнившей капусты валялись вперемешку со старыми одеялами. Там же, сломанной куклой, лежал возница: стрела вошла ему аккурат в лоб, и на лице мужика застыло странное, изумленное выражение, как будто даже после смерти он никак не мог поверить в происходящее. Нахмурившись, рыжий сдвинул телегу – легко, словно гусиное перышко. Присел на корточки, перевернул лицом вверх юную женщину с засевшей под левой лопаткой стрелой. - Локи… - позвал его спутник, но рыжий лишь отмахнулся, с грустью глядя на вымазанное в грязи лицо. Аккуратно убрал со лба прядь медовых волос. - Это и есть твоя жрица? Рыжий молча кивнул. Тело в его руках казалось хрупким, практически детским. Сквозь распахнувшийся ворот виднелись худые выпирающие ключицы и длинный шнурок, продетый в зеленоватый камень с отверстием посередине. В слюдяных прожилках отражался блеск беснующегося за спиной пламени. На плечо мягко легла рука. На мгновение рыжий позволил ей там остаться, даже прикрыл глаза, словно впитывая идущее от ладони тепло, но уже через секунду встряхнулся и язвительно пробормотал: - Не утруждайся, Тор. Я не собираюсь рыдать из-за мидгардской девки. Тот, кого он назвал Тором, вздохнул – в этом вздохе чувствовалось смирение и долгая, выработанная годами привычка не возражать, когда об тебя точат когти – лишь отошел на шаг и предложил: - Помочь с погребением? Локи качнул головой. - Нет. Я же сказал, не лезь. Я все сделаю сам. Она и так… - Тонкий, скулящий звук раздался из-под телеги, и, перебив себя, рыжий подался вперед и резко бросил через плечо: - А ну убери эту развалину. Грязь и вода так пропитали тряпки, что их было не отличить от земли. Разбухшим комком они валялись во вскипающей от дождя луже, как будто в последний момент ими пытались что-то прикрыть, и лежавшее в раскисшем месиве тело старухи, было таким же серым и насквозь промокшим, как и мешковина, угол которой она сжимала в руках. Локи осторожно разжал ее пальцы и потянул за край. Малышка была совсем крошечная, с беззубым, выгнутым скобкой ртом. Она кривила его обиженно и сердито, готовясь заплакать в полную силу, и хохолок медовых, в точности, как у матери, волос, жалко прилип к наморщенному от возмущения лбу. Локи отвел его в сторону и невольно хмыкнул, когда маленькая рука выпросталась из-под тряпок и крепко схватила его за безымянный палец. - Так вот для кого ты просила помощи, - пробормотал он, и подхватив ребенка подмышки, извлек на воздух. Малышка словно того и ждала – зашлась оглушительным ревом, и, поморщившись, рыжий задумчиво произнес: – И что мне с тобой делать? - Принять в семью? – с коротким смешком предложил Тор, и был вознагражден убийственным ледяным взглядом. – Ну а что? Смотри, ты ей нравишься! Уложенная на сгиб локтя девчушка и впрямь передумала плакать, и не отрывала от Локи серых, как осеннее небо, глаз. Взгляд ее был не по-детски серьезным, как будто она понимала, кто перед ней, но не боялась, доверчиво и смиренно принимая крохи тепла. Локи вздохнул. Потом вздохнул еще раз. С фальшивой озабоченностью поинтересовался: - Тебя Один и Фригг точно в детстве головой с Хлидскьяльва не роняли? - Спроси у них сам. - Я спрашивал. Отрицают. Но я все равно сомневаюсь. Тор тихо фыркнул, пихнул рыжего плечом в плечо. Пригревшаяся малышка уютно сопела, уткнувшись носом в рубаху. - Она совсем слабая, - негромко проговорил Локи, и, будто бы только и ждавший этих слов Тор пожал плечами: - Так нареки ее и дай сил. Смертная, нареченная богом, сможет войти в Асгард. На этот раз изумление на лице рыжего было абсолютно искренним. – Совсем ополоумел? Надо оставить ее в какой-нибудь деревеньке и… - Локи, - с уставшим вздохом Тор потер переносицу, - ты сорвался на зов ее матери, как будто тебя Сурт за пятки кусал. Устроил вот это, - кивком головы он указал на выжженый круг, где бесформенными кусками дымились обугленные останки. – Я первый раз вижу, чтобы ты вмешивался в дела мидгардцев, а значит, тебе была дорога эта жрица. Не знаю уж, чем, – Локи отвел глаза, и Тор наклонился ближе, пытаясь поймать его взгляд. – Ты хочешь следующее столетие поедом есть мне мозг о том, что мы могли прийти раньше, но опоздали? – Слова звучали как шутка, но тон был серьезен, и Локи скривил губы, раздосадованный тем, как быстро и точно Тор угадал, что именно не давало покоя. Горячая рука мягко дотронулась до подбородка. – Ее мать молилась тебе о спасении дочери. Ну так исполни ее желание. Не делай вид, что тебе все равно. Несколько долгих мгновений Локи молчал, а затем, отстранившись, поднялся на ноги. - Всякий раз, когда мне начинает казаться, что у тебя в голове свищет ветер и там не бывает больше одной мысли зараз, - задумчиво произнес он, – ты удивляешь меня. Должно быть, именно оттого я до сих пор не прогнал тебя из своей спальни. Ты учишься думать, Тор Одинсон. Хотя, может статься, это я так на тебя влияю, а значит, Асгард задолжал мне куда больше прежнего. Тор нахмурил брови и лицо его приняло озадаченное выражение, как будто он пытался понять, польстил ему Локи или же обругал, но уточнять, на всякий случай, не стал. Локи смотрел расфокусировано куда-то вдаль, и Тор терпеливо ждал. Вынудить рыжего поступить правильно, то есть так, чтобы впоследствии ни ему, ни всем остальным существам в радиусе девяти миров не пришлось жалеть об упущенном, можно было только проявляя завидное упорство и не обращая внимания на укусы – насколько это вообще было возможно, не обращать на них внимания. Локи порой не нужно было даже рта раскрывать, хватало и взгляда. - Она была верной, - неожиданно проговорил рыжий, и Тор, выдернутый из собственных размышлений, озадаченно переспросил. - Что? Локи раздраженно прищелкнул языком. - Ты спросил, чем она мне была дорога, и я отвечаю: она была верной. Большинство людей вспоминают богов лишь тогда, когда им это выгодно – помощь в бою попросить или удачи в торге… ну или хитрости, чтоб обдурить соседа, - он поднял брови и усмехнулся. Это была очень злая усмешка, обнажавшая зубы, и она не касалась глаз, и Тору от этого стало не по себе. Он открыл было рот, чтобы сказать, что все вовсе не так, но поглядел на Локи и вновь промолчал. А тот продолжил тихо и ядовито: - Ты никогда не задумывался о том, что мы как на торжище, Тор? Смотрим, кто больше заплатит, чья жертва будет жирнее, богаче, кто больше крови прольет на алтаре. Люди режут друг друга во имя богов, а все потому, что верят: чем слаще кусок они отдадут, тем больше получат взамен. Но перестань мы им помогать, как долго продлится их вера? – Он покосился на прижавшегося ребенка, неосознанно качнул раз, другой, и из его голоса ушел яд, а его место заняла грусть. - Ее мать была не такой. Верила искренне. Не торговалась. Только дарила от всей души и никогда ничего не просила. До сегодняшнего утра. Он аккуратно поднял ребенка повыше, и, чуть помедлив, коснулся пальцами лба. Девочка смотрела широко открытыми глазами и не издавала ни звука, и Тор вновь поразился тому, каким не по-детски серьезным был ее взгляд. Внезапно его зазнобило, как будто порыв ледяного ветра пробрался под плащ и захолодил спину, но странное чувство тут же схлынуло, мимолетное, как волна. - Я нарекаю тебя Сигюн, - негромко проговорил Локи, и в черных зрачках его мелькнули и тотчас пропали язычки пламени, – да будут к тебе благосклонны норны, дитя. Тор ждал, что за этим последует что-то еще, но ничего больше не изменилось. Дождь все так же хлестал в размякшую землю, небо было холодным и серым, а Локи, как будто враз потеряв интерес к ребенку, смотрел в сторону и было не ясно, о чем он думает. Впрочем, спустя короткое время Локи стряхнул оцепенение, зубасто оскалился и сунул девочку в руки Тору: - На-ка, держи. Ее можно пристроить в дом Ньёрда. Старый дурак стал на редкость сентиментальным, особенно после того, как остался один. Да и тебе он в любом случае не откажет. Ваны любят детей, она не будет ни в чем нуждаться. Поэтому, отнеси ее… Тор? С губ Тора сорвался короткий выдох. Он поднял глаза, в которых медленно затухали молнии, и взгляд Локи сделался острым, точно клинок, пронизывающий насквозь. - Я знал, что почтенная Фригг владеет даром смотреть сквозь завесу будущего, - медленно, очень спокойным голосом проговорил он, - чего я не знал, так это что она передала свой дар тебе. Сегодня ты полон сюрпризов, Тор Одинсон. Что ты увидел? - Я… - Тор хрипло закашлялся. Горло драло как от проглоченного уголька. – Ничего. Тебе показалось. - А вот врать ты совсем не умеешь, оставь это тем, кто в этом смыслит. Ты ведь понимаешь, что я все равно все узнаю, в конце концов перехитрив и обманув тебя? Не трать мое время. Что это было? Тор насупился и отступил на шаг. Поудобнее перехватил малышку, отчего-то старательно избегая смотреть на нее, и лицо у него сделалось таким, что окончательно стало ясно две вещи: дело действительно было нечисто, и правду из Тора так просто не вытрясти. Локи поджал губы. Больше всего во всех Девяти мирах рыжий терпеть не мог, когда ему морочат голову, что, впрочем, не останавливало его от того, чтобы морочить ее другим. Сама же идея того, что Тор Одинсон способен что-то скрывать, причем не от кого-нибудь, а от него… Локи прищурился и глянул на Тора так, что тот отступил еще. Однако хоть взглядами Локи порой можно было травить колодцы и промораживать реки до самого дна, на этот раз нужного результата они не достигли. Словно опомнившись, Тор уперся ногами в землю, упрямо выставил подбородок и сказал уже увереннее: - Говорю же тебе, ничего. А даже если бы что-то и было, тебя оно не касается. - Да неужели? В любой другой день тон, которым Локи произнес эти слова, стал бы весомым предупреждением остановиться и крепко подумать, хочет ли Тор скандала. Но, видимо, этот день был каким-то другим, или Тора кто-то подталкивал в бок, но только он еще больше набычился, набрал в легкие воздуха, и, словно решившись, угрюмо брякнул: - Да, не касается. И вообще… лучше займись погребением, покуда тело не утонуло в грязи, а ты не вернулся в Асгард и не напился медом, позабыв обо всем. Локи опешил, а затем совершенно по-волчьи вздернул губу. Браниться они начали одновременно, словно сговорившись заранее, и все никак не могли перестать, даже когда Локи поджег погребальный костер и ледяной ветер раздул рыжее пламя. И уходили тоже бранясь. Дождь к тому времени перестал, брюхатые тучи растаяли в вышине, и солнечные лучи робко грели измученную дождем землю. Пахло влагой и прелыми листьями, первые копья травы, нежные, золотисто-зеленые, тянулись наверх, и капли воды дрожали на них как драгоценные камни. Маленькая Сигюн спокойно спала, завернутая в край плаща. Калейдоскоп радужного моста тянул за собой – домой, в благой Асгард, Локи шипел и ругался, точно лесной рыжий кот, Тор отвечал, но отводил глаза, и все старался ни словом, ни взглядом не выдать тоски, больно когтившей сердце. Внутри все пылало жарким трескучим огнём, ноги и лоб были холодны, а на изнанке век полыхали и полыхали картины, которые, кажется, отпечатались там навсегда – настолько прочно, что что бы теперь ни делал Тор, как ни пытался о них позабыть, они так и останутся с ним, предрекая разлуку, и до конца времен Тору придется носить их у сердца, будто украденный кусок горячего хлеба: ни вытащить, чтобы передохнуть от боли, ни съесть, пока Локи рядом:  …руки, переплетенные накрепко алой лентой… …серьезный взгляд серых, словно осеннее небо, глаз… …побелевшие от напряжения пальцы, в них – тонкая, серебристая чаша… …и оскаленные острия зубов, с которых медленно сочится смертельный яд.