Sur les plaies et leur traitement

      Париж сжимал в руке гербовую бумагу. Он поднял лист к горящей свече, желая получше рассмотреть написанное, будто не совсем верил тому что видел. Глаза Пьера скользили по строчкам, иногда качая головой, словно бы он читал детские упражнения, полные ошибок. Иногда губы его складывались в усмешку, словно обороты, выписанные юной рукой, заставляли подивиться фантазии. В конце концов черные змейки строк сплелись и заставили француза остановиться, раз за разом перечитывая.       

«... und Pierre, ich beschwöre dich bei allem, was heilig ist, falls du noch etwas übrig hast. Wenn Sie noch lesen und verstehen können, was geschrieben steht, und Ihnen Ihr Land wirklich wichtig ist, denken Sie noch einmal nach und hören Sie auf. Ich bitte Sie dringend, dem König nichts anzutun, aber wenn Sie das nicht tun, werde ich persönlich über Ihre Trümmer gehen. Gott sei mit dir.

Bernhard Spree, die Hauptstadt von Preußen»

***

      

      Пьер расхохотался.       - Как вы до этого додумались? – Париж взмахнул рукой, сминая лист.       Это старое письмо. Ему уже несколько месяцев, зачем он вообще его сохранил. Для города, тем более столицы, которой уж не первое тысячелетие, это не могло не быть глубоким оскорблением. Неужели специально для этого хранил? Ведь ответ на это уже был. Ведь король уже свергнут. Монархия уже отменена. Но Версаль, почему-то, уверена, что, когда Париж читал это в первый раз, лицо его не сильно отличалось.        Взгляд замутненных багровой дымкой глаз остановился на девушке, что жалась в углу.              В ответ на эти слова девушка вскинула голову. Лазурные глаза светились гордостью, но гордость эта взяла верх над страхом лишь несколько секунд назад.              - Причем здесь я? – повысив сиплый голос спросила Версаль.              Действительно, причем. Не Жюли же, в самом деле, помогала в побеге его величества и с надеждой ожидала прихода прусских войск. Не Жюли помогла предателю, бросившему свою страну в самый нужный момент, а заодно и в ад, что называется войной. Войной, что изначально была обречена на поражение разбитой Франции, разбитой из- за них же. Вы же не были готовы помогать войскам противника, потому что это выгодно было лично вам, да, мадемуазель де Трианон? Последние, правда, не придут. Видимо где - то на небе у кого- то все же есть совесть и Париж не зря молился. Хорошо, что Берхард не видел ее сейчас, глазам бы не поверил. Некоронованная столица, любимица королей. Выглядела откровенно жалко. Брильянты, золото, шелка? Выверенные ряды лепнины и очерченные чинные дорожки, кокетливая улыбка и беззаботные небесные глаза? Куда все это делось?       Версаль осунулась, побелела, словно мраморная статуя, ее постоянно бил тремор. Каштановые волосы местами поседели, а в некоторых местах и вовсе были клочьями. В особенности с тех пор, как несколько дней назад Пьер оказался в Тампле и разлучил ее с королевской семьей, как он сам утверждал – на поруки, пока не образумиться. Жюли же идти не хотела, хоть и темница, но все же с королевской семьёй, все же близкие люди, от них она шарахаются не будет, а стража... Черт с ней, со стражей, можно и пережить. Только братец настроения слушать возмущения младшей не имел никакого, а потому, достаточно грубо оборвал все возмущения и идти заставил. Что стало с королем и его семьёй - она не знала, и это ее пугало. Постоянно возвращаясь мыслями к произошедшему, так же мысленно она беспрестанно возносила молитвы за его душу. Нет нет, конечно его не убьют, что за бред, но куда его заключат? И если изгонят из страны, то куда он пойдет? Нет, скорее все- таки заключат в какой - нибудь замок, на вроде Бастилии.        И вот теперь она, в простеньком платье, каких и служанки у нее не носили, куталась в козью шаль, стоя в углу так, чтобы слабый свет из окна ее не достигал.               - Хоть бы подумала прежде чем говорить, - обрубил Пьер.              - Wenn du den König berührst ... И правда, скорее у цыплят появятся зубы, чем до вас дойдет… - Париж прикрыл глаза и прошелся кончиками пальцев по векам.              Версаль ждала. Лишние движения лучше не совершать, мало ли. Плечо еще сильно болело, наливаясь синевой. Попасть еще раз не хотелось, а Пьеру и причин не нужно было. Даже движения его были не похожи на прежние, величавые и плавные. Теперь он вел себя резко и порывисто, словно зверь, в которого целятся. И также резко он остывал, на лице Парижа расцветало умиротворение. В общем, это, что когда-то называлось Парижем, было явно не тем, с чем бы Версаль хотела находиться рядом. Да только куда ей теперь деться.              Девушка вздрогнула, когда ощутила на себе остановившийся взгляд алых глаз.              - Мы не повторим прежних ошибок, - твердо сказал Пьер, глядя словно сквозь сестру. – И судьба человека, даже самого подлого, не может решаться волей одного. Поэтому… вам следовало бы обращаться не к Пьеру де Сенье, а к городу Парижу, - он махнул рукой в сторону окна.              - Да только как знати и правителям обращаться к нему. К этому бушующему и неподвластному кандалам океану! Это же так страшно, глядя в глаза людям лгать о своей власти. Слишком уж долго вы лгали, раз сами начали верить. Верить в то, что имеете право распоряжаться этими душами, - письмо полетело в камин с треском, решительно вычеркивая воспоминания о прусских войсках под Парижем. – Ровнять себя с богом, знаешь ли, грех, soleil d'autocratie.               - Да что с тобой, Пьерот? В какой момент ты разозлился настолько, что решил выпачкать всю Францию в крови, лишь бы утолить злость? – не выдержала Версаль, срываясь на крик.              - Видишь ли, чтобы вылечить человека от гнойной раны, придется пролить кровь. А гниль убивает куда быстрее недостатка красной жидкости, Mon fragment de mensonges , уж поверь мне… И для очищения Франции крови понадобиться много, слишком уж болезненно воспаление, если ты этого еще не увидела, - Пьер говорил спокойно, подперев голову рукой, словно очередную прописную истину.       Сейчас он был странно умиротворен, словно нет ничего более естественного, чем творящийся вокруг коловорот.              - Не смей отзываться о твоем короле как о гнили! - забывая о страхе одернула его Версаль, выступая из тени.              Лицо ее выражало решительность и праведный гнев. По рукам пробежал холод. Глаза Парижа сверкнули, став чуть ярче, уподобившись двум капелькам крови, от чего девушку начало мутить. Версаль вскинула голову, твердо решив держаться гордо, показать, что королевская кровь так просто не разливается. И не выцветает. Однако мелкая дрожь все же пробрала девушку, когда столица медленно встала и в несколько шагов приблизилась. Ледяная, даже сквозь перчатку, рука свинцом легла на подбородок Жюли.       - Короля во Франции более нет, - отчеканил Пьер прямо над ухом.       - А гражданин, сидящий в Тампле, королем не может именоваться уж и тем более.       - Нельзя так просто взять и обвинить короля, - вопреки тяжелой руке Версаль вскинула голову и посмотрела в его рубиновые глаза. Кажется, с каждой секундой те все больше наливались цветом. Это пугало, но и в Жюли был характер.              От повторного упоминания титула Пьер едва ли зубами не скрежетал. Но не размахнулся. Не ударил. Сдержался, лишь сильнее стиснув подбородок младшей, зажмурившись, отгоняя нашедшее чувство раздражения и легко, как ему показалось, дергая девушку на себя.       - Неужели гражданин Людовик Капет не человек, раз его нельзя судить? Ты подтверждаешь мнение некоторых памфлетчиков, - уколол Париж.              - Пьерот, прошу тебя, - голос Жюли задрожал, лазурные глаза наполнились слезами. Держать голову в таком положении было больно, да еще и стоя на носках из-за разницы в росте чуть ли не в две головы. – То, что твориться здесь это не суд, это древнеримский цирк. В твоих же тюрьмах людей режут со скорого суда, не задумываясь о следствии. Ты же сам сказал, что мы лишь.. – она замялась, но тут же выпалила, - лишь тени сущего, лишь пыль на пути революции. Тогда почему любой взгляд в нашу сторону равносилен надеванию петли на шею?              Из лазурно-голубого глаза скатилась первая слеза.       - Не так давно за три дня казнили несколько тысяч человек, Пьерот, ты бы никогда такого не допустил, - дрожащие руки судорожно накрыли чужую, обтянутую черным сукном. – Неужели они все виновны? Это же твои жители, они не могут быть гнилью… Пьерот, пожалуйста, пожалуйста… Я же вижу, я же знаю, что это были твои приказы о казни. Неужели ты так боишься? Но Пьерот, умоляю тебя, не будь так поспешен, дай всему успокоиться и потом суди ко..              - Достаточно, - оборвал Париж, которому этот лепет откровенно резал уши. Жюли замерла.       - Знаешь, ты права, mon soleil, - продолжил Пьер, накрывая ее голову своей ладонью и почти по- отечески проводя рукой. – То, что ранее звалось королем, нельзя судить. От этого потеряется весь смысл революции. Тем не менее, гражданин Капет очень виноват перед нами, mon soleil, он убийца, клятвопреступник и предатель. И судьбу его решит Конвент, как и должно быть в таком случае, - вторая рука его легла прямо поверх гематомы, хоть и легко-легко, но все же заставила Версаль прикусить губу.       - Глупо злиться на рану. Глупо, как и на грязное лезвие, излишне влажный воздух, забытое в переулке тело… Но вполне оправдано ненавидеть человека, приведшего тебя туда, подло ударившего, - голов Парижа вновь стал тихим, почти нежным, он осторожно провёл рукой по руке сестры, поправляя шаль. На секунду, Жюли показалось что перед ней вновь ее брат, и не было тех безумств и прочего, и что это лишь сон от излишнего употребления вина.       Она не смело приподняла взор, но напоролась на все те же колящиеся краснотой глаза, хоть и умиротворенно прикрытые.       - Посмотри, где мы сейчас. Разве ты в этом виновата? – даже революция не отняла у Парижа его медовый голос.       Как будто бы не он часов так двадцать назад, шипя и прожигая убийственным взглядом палача, объявил ей, что она предательница нации и, в целом, мало чем лучше горе-монарха.       Теперь его движения рук осторожны, почти не касаются следов (которые он даже видеть не мог, неужто запомнил, куда попадал? Какая, однако, заботливость.), ласковые, словно каких-то пол века назад. Давно ли? Очень. Некоторые столетия к друг другу ближе.       И она не отстраняется. Стоит словно кукла с переклинившими суставами. Гордость и сознание в ней теплиться. Но разгореться им не на чем. В это мгновение на Жюли навалилось разом все – усталость бессонных ночей, страх за короля и семью его, за всех роялистов и саму себя. Страх неизвестности следующего шага, страх этих, будь они прокляты, красных глаз и такой яркий контраст их с касаниями.       - Еnfant de la révolution, tes blessures sont soignées. Tes blessures te donneront une seconde vie, - прошептал Пьер, зарываясь пальцами в каштановые кудри.       Следующие несколько дней он и дома не появлялся вовсе.       Жюли же, не имея возможности уснуть, провела большую часть этого времени на коленях перед горельефом Марии. Это изделие из слоновой кости висело у Пьера с незапамятных времён. Женщина, закутанная в покрывала, опиралась на крест и придерживала его, держа в другой руке цветок лилии. Лилия - цветок короля, но и цветок Святой девы. Почему он не избавился от нее с началом революции она не знала, но видимо тяга именно к этой скульптуре пересилила и бунты, и раскол церкви, и многое, и многое... В ней было что-то близкое, что - то доверительно - укоряющее, так мать смотрит на шаловливых детей.       Но сейчас Мария, почему то, отказывалась на нее смотреть. Будто накидка на глазах стала длиннее. Но Версаль лишь пуще заходилась в молитвах, повторяя все что помнила, а в какой-то момент и вовсе перешла на свои слова, забыв о тексте.       В промежутках короткого сна, который, бывало, настигал ее прямо на полу, мелькали сцены прошлого. Снился брат. Голубоглазый и улыбчивый Париж, что трепал ее сложно уложенные волосы за какие-то шалости. Людовик четырнадцатый… Король- солнце. Пьер, к слову, тоже часто звал ее солнцем. Правда, теперь он скорее издевался, зовя ее так.       Забывчивый легкий сон сменился криками женщин и выстрелами. Запах пороха обволакивал легкие и заставлял давиться. Она начала метаться, пытаясь найти выход. Кричала, бежала. Так далеко прочь, как только можно. В конце концов юбка порвалась, и Жюли полетела на каменные ступени, больно ударяясь локтем, осознавая, что в следующий момент проломит себе череп о мраморные ступени.       Тут она проснулась, по неведомой причине не на полу, а на кровати. В одежде, но без шали и закутанная в одеяло. Было довольно прохладно, хоть и снега не было.       Локоть и правда болел, начав махать руками в забытьи, пытаясь отогнать дым, задела бортик кровати. Теперь эту руку, чуть ниже локтя сжимали цепкие пальцы, не давая удариться снова. Но заметив, что девушка очнулась, отпустили.       Лоб накрыла свободная ледяная ладонь. Почему-то без перчатки. Впрочем, даже лучше. Пьер обеспокоенно вздохнул, убирая ладонь и вызывая тихий вздох со стороны сестры.       - Выпей, mon soleil, - в руке его оказался бокал из хрусталя, полный какой-то светло-зеленой жидкости.       Голос его звучал обеспокоенно. Точно ли, или только так казалось после лихорадочного сна Жюли поручиться не могла. Выражение лица Парижа не выражало ничего, почему можно было бы судить.       Тем более, когда из освещения лишь три свечи, что стоят чуть в отдалении. Было темно. Зима, да еще и ночь…       - Который час? - Жюли скосила глаза, пытаясь нашарить взглядом большие часы, что стояли в противоположном углу.       - Пока что рано, мы успеваем, - негромко отозвался Пьер, плотнее кутая ее в одеяло.       Он был знатно истрепан, волосы выбились из хвостика на затылке, висели отдельными темными прядями. Левый рукав порван, сорочка распорота и слегка окрасилась кровью. Кокарда смялась и съехала. Но девушка не смогла этого разглядеть, свет внезапно начал резать глаза.        - Успеваем что? - едва смогла спросить Версаль, чувствуя, как неизвестное варево уносит ее обратно в сон.       Пьер не ответил, накрывая ее глаза рукой, позволяя провалиться в темную бездну, задувая свечи.       Когда она проснулась, было уже светлее. Голова несколько кружилась, но в целом, терпимо. Пока что она не падает.       Служанка, безмерно молчаливая, что абсолютно не походило на Пьера и его обычных слуг, помогла Жюли одеться в новое, хоть и тоже относительно скромное платье. В самом конце женщина сухими пальцами приколола ей трехцветную, изящно подогнутую кокарду. Версаль хотела возмутиться, сорвать с себя эту ленточку, но не решилась. За такое в отдельных районах могут отрубить голову. Мало ли.       Ни на один из вопросов служанка не ответила. Даже толком не посмотрела на саму Жюли, отводя взгляд и отдавая предпочтение расправлению платья. В груди Версаль еркнуло сомнение.       Пьер вошел, совершенно опрятный, словно на парад, но также совершенно молча подал руку и повел куда-то в неизвестность. - И все таки, куда мы?- несколько настороженно спросила Версаль, чувствуя как по спине пробирается холод. Париж какое-то время молчал, после чего небрежно бросил, улыбнувшись: - Торжествовать. Решать кое- какие дипломатические вопросы, и безусловно, после кровопускания, руку нужно перетянуть, я думаю тебе это поможет. Не волнуйся. Этоне очень приятно, но быстро.       Молчал он и в карете, глядя куда-то в свою даль. Тревога начала откровенно разрастаться, сердце застучало, на лбу выступил пот. Жюли извлекла из-под плаща платок, промокая выступившие капли.       Хотела спросить, была готова, но лед страха почему-то сковал. Было ли то сияние в бордовых глазах и слегка хитрый, предвещающий, изгиб губ, или все-таки молчание, поразительное, ненормальное молчание улиц Парижа, что нарушалось только стуком копыт? Да, оно, безусловно. Только где- то, достаточно далеко били барабаны, но это вероятно очередные тренировочные маневры? Да ведь?       - Останови, - крикнул Пьер, что-то узрев в окошке.       Вылез, протянул руку. Без галантности, просто формальность.       Январское небо было затянуто тучами. Хоть бы лучик солнца. Серая площадь была полна народу (так вот почему на улицах тихо. Здесь, как будто, весь Париж). Ряды гвардейцев, торжественно одетая охрана… Взгляд Версаль остановился на возвышающейся по середине площади гильотине.       Она застыла, не в силах отвести взгляд от дьявольского орудия. Два и два упорно не складывалось. Для чего они все собрались? Какого преступника будут обезглавливать в присутствии целой гвардии?       Пьер крепко взял ее под локоть и отвел в сторону. Она повиновалась. Словно старая лошадь, которую ведут на убой. Лишь сильнее вцепилась в черный рукав брата. Где - то в подсознании мелькнули слова Пьера, что они приехали торжествовать, решать дипломатические вопросы и перетягивать ее раны. Ее раны были оставлены Пьером и его людьми, что разграбили дворцы и избили ее. Лиц она не помнила, следовательно казнить кого- то одного не имеет смысла, зачем вообще кого- то казнить разве ее ранам этим поможешь? - Enfant de la révolution, Pour tout voir, il faut faire un pas de côté.        В это время подъехала другая карета, оттуда вышли священник и какой-то полноватый мужчина, неопределенного возраста. Версаль и не пыталась его разглядеть, она и вовсе поняла, что последнее чего она хочет – быть здесь. - Пьерот, какого черта, - голос ее стал сиплым, - Пошли отсюда, Господи, пошли, это просто отвратительно... - Mon soleil, все просто. До этого момента ты, похоже, сомневалась, но короли и правда люди. И суд над ними должен быть, как над людьми, - тихо, насколько было возможно, ответил Париж.       Аве Мария, да лучше бы Пьер сейчас шепнул ей на ушко что-то медово –бессмысленное, а после нежно, но твердо взяв под локоть повел на эшафот. Она уже и не против, но ноги словно приросли к мостовой. Сердце пропустило удар.       Между тем мужчине остригли волосы и срезали ворот. Он о чем-то спорил со своими спутниками, но звуки упорно отказывались складываться в слова для Жюли. Казалось, она смотрит сон. Правда ведь? Сейчас она проснется, на ее лбу окажется ледяная рука, Пьер подоткнет одеяло и успокоит.       Но стальная рука лишь крепче прижала девушку к себе.       - Я умираю невиновным во всех преступлениях, вменяемых мне обвинением; я прощаю тех, кто стал причиной моей смерти; и я молю Бога, чтобы кровь, которую вы собираетесь пролить, более никогда не окропила Францию! – эти слова врезались в мозг Жюли, словно тысяча маленьких осколков стекла. До этого у нее так было лишь с молитвами, и то это не шло ни в какое сравнение.       Краем глаза она увидела, что Сенье закатывает глаза на слова короля. Эта речь в его душе отнюдь не отразилась.       Людовик говорил что-то еще, но Пьер подал кому-то знак нетерпеливым жестом. Начали бить барабаны. Они заглушили все – слова короля, редкие крики, раздававшиеся в толпе, на какую-то секунду даже сердце, забившиеся в ушах Версаль.       Лезвие еще не опустилось, когда она рванулась из хватки Парижа к помосту, неизвестно зачем, неизвестно что она хотела сделать и понимала ли сама в чем план ее действий, к черту, даже если это всего лишь больная галлюцинация… Но вырваться не удалось. Вторая рука сжала плечо, не давая и шанса, заставляя смотреть практически прямо, в упор.       Кажется, она дернулась назад, когда звук опустившегося железа прорезал площадь. Но упасть не позволили стальные, жесткие руки.       Кажется, она пыталась зажмуриться, но ощущение чего-то тяжелого и липкого, что полетело и забрызгало лицо и шею, заставило рефлекторно открыть глаза. Фантомные капли крови, которые чувствовались как абсолютно настоящие, на деле бывшие лишь додумкой ее чувства.        И, кажется, она закричала, когда увидела голову в руках палача. Она не знала, потому что в тот момент закричали все, и голос ее потонул в общем гуле. Сотни людей кинулись к эшафоту, надеясь урвать что-то от тела или хотя бы смочить платок в крови. Безумная толпа, прежде сметавшая замки, теперь вилась словно мухи на обглоданные тело.       Но абсолютно точно она, мельком скосив глаза, видела лицо Парижа.       Париж твердо стоял на своем месте, держа Версаль, смотрел на происходящее с упоением, глаза его пылали внутренним огоньком. Пьер улыбался и ликовал. Словно эта упавшая голова открыла им новую дорогу, словно это первый луч рассвета. Мнимые капли крови собрались у слезников, питая иссохшее, израненное лицо. Так улыбаются ангелы, видя врата рая. Пьер извлёк из рукава платок, взмахивая им над головой и громогласно провозглашая : - Vive la liberté ! Vive la nation ! Vive la république !       В следующий момент Версаль потянуло в глубокую, непроглядную даль, гильотину и площадь накрыло странное пятно и все исчезло