CHAPTER THIRTY ONE
22 февраля 2026 г., 13:00
must save jane — survive for your love
Нет ничего для Тэхёна больнее, чем оставлять лучшего друга и близкого соратника на верную гибель. Так он думает первые сутки пути: дорога перед ними пуста, звуки сражения стихли далеко за спиной, но он понимает, что то только временно. Ведь Юнги и Хосока не хватит надолго, как бы ни было тяжко осознавать эту горечь. Нет для Тэхёна муки сильнее, чем видеть, как увядает расцветший было Чимин. Несколько раз тот срывался и умолял прикончить его. Особенно после того, как от боли взвыл нестерпимой — метка змеи на тонкой шее подёрнулась страшной, окровавленной корочкой, и из неё хлынуло страшным и красным. Лан тогда побелел, что полотно, — невыносимо было видеть и его пустые голубые глаза, пока бывшему фавориту Тэхёна накладывали на кожу повязку с целебными травами. А тот бился диким животным, просил дать ему кровью истечь и сдохнуть в мучениях, раз уж не дали погибнуть в бою рядом с истинным. Тэхён отчётливо видел, как трясло бедолагу Чонгука, который смотрел на друзей с нескрываемым ужасом. А потом переводил на лицо наследного принца большие глаза, в которых и облегчение явно читалось. Однако следом в головах их обоих вставал один и тот же вопрос: надолго ли это? И каков всё-таки шанс, что Тэхён не умрёт уже завтра? Какой шанс, что они отдадут Небу душу вдвоём? Пожалуйста, если всё-таки смерть, то обоим, потому что один без другого точно не вынесет. ...— Перестановка сил будет следующей: Намджун вместе со мной пойдёт в город, Сокджин остаётся в осаде. Лана, Чимина и Муна брать с собой бесполезно, Чонгук не отойдёт от меня ни на шаг. Сокджину хватит сил и людей для того, чтобы сдержать стены и перебить то, что упустят... там, сзади. Отец наверняка уверен, что мы все погибли в предыдущей резне, так что город сильно ослаблен — войти в него, словно нож в масло, не составит труда, особенно если десница Мин ещё живой: он откроет нам двери или ослабит засовы, он обещал... — Тэхён запинается, не сбавляя быстрой рыси, но пояснять и не требуется: всем здесь и без того ясно, какому своему близкому родственнику Мин Джанги всё-таки пообещал помочь в этой войне даже ценой своей жизни. Намджун и Сокджин молча кивают: план кажется вполне себе здравым и способен подарить им победу, пусть и такой страшной ценой. Омеги вновь собрались в паланкине: принц видел, как Чонгук держит на коленях окровавленную чиминову голову. Метка сильно кровоточит — это значит, что Юнги тяжело ранен, но жив. Однако как долго альфе осталось, не знает никто — лекари запретили снимать с шеи омеги повязки, и тот, находясь в бессознательном состоянии и с лихорадкой, даже может и пропустить гибель своего предначертанного, чтобы очнуться уже с нетронутой кожей. Лана же косит на вторые сутки пути: ситуация с меткой такая же, но весть для войны утешительная — Хосок продержался подольше, а это значит, что у них есть больше времени. Но как друг и бывалый в боях Тэхён понимает: метки пропитывают кровью повязки быстро и сильно, что значит, что живыми два близких и верных ему человека точно не выберутся. Но надежда, тупая надежда всё ещё жрёт изнутри, не просто не позволяет раскиснуть, но и, напротив, толкает вперёд. Хосок и Юнги принесли себя в жертву ради того, чтобы он, Ким Тэхён, победил и государство начало жить по-другому, без страха — и эта жертва не имеет прав быть неоправданной. Тэхён всю свою жизнь слишком много терял: в начале жизни — её человеческий смысл, в середине, как ему думалось, умение просто любить, и теперь, на её возможном исходе, безвозвратно ушло также и то, что держало все годы. Но отпустить кончину Юнги просто так он не сможет. Хосок, талантливый, сильный воитель, тоже не заслужил смерти прямо сейчас: не тогда, когда малыш Лан наконец-то обрёл его в своём безгранично печальном, лишённом светлого существовании. И хорошо, наверное, что оба омеги сейчас без сознания. Принять жестокую правду для них будет смерти подобным.***
Ворота выбиваются тараном легко, несмотря на град стрел, что сыпется сверху: Чонгуку так страшно, что лошадь под ним может быть ранена, но у него нет даже мысли о том, чтобы сбежать. Как нет у Намджуна, чьё лицо сосредоточено в тот самый момент, когда он позволяет Тэхёну и его людям пройти вперёд, туда, к Дворцу Ким Тэана — часть воинов клана остаётся у стен, чтобы дать бой, другая — растекается прямо по улицам, чтобы успокоить в жителях панику, прося остаться в домах, сделать всё так, чтобы отделаться малой кровью. Ким-младший же ведёт армию дальше, не особо отвлекаясь на попытки городской стражи преградить ему путь: всё это бесполезно при любом исходе событий. И всё, что видит перед собой Чонгук, — это мощь, концентрация невиданной силы. Тэхён на него не смотрит до самых подступов к воротам Дворца и только тогда, повернув голову, смеряет долгим, внимательным взглядом, в котором всё абсолютно читается: и извинение за всю боль, что успел причинить, и любовь, которая ранит в самое сердце, и обещание, что если, то обязательно умрут одновременно и вместе. Слишком много эмоций: сердце Чонгука обливается кровью, когда он протягивает руку свою, чтобы сжать его пальцы, и, выдохнув, посылает коня на задний двор своего бывшего, так сказать, дома.***
Метка болит нестерпимо несколько дней: жжётся невыносимо, лишает сознания, и Лан чувствует тёплое там, под примочкой на шее. Его лихорадит примерно всегда, разум плывёт, затуманенный болью и кровью, и всё, о чём он мечтает, — это чтобы где-то был жив один Чон Хосок, даже если они никогда не найдутся, навсегда потеряются. Он не чувствует ничего абсолютно в этом Аду, что соткан из слабости, боли и непринятия себя самого — ему сейчас кости ломит, сила неведомая наизнанку их выворачивает, и его даже рвёт пару раз под себя. Лан голоса слышит в этом безумии: они говорят, что Чимину сейчас точно так же, даже хуже гораздо, и кто-то его по голове гладит и шепчет, что это просто надо бы пережить. Просто пережить, да? Но зачем жить, если Хосока, его предначертанного, рядом не будет? Чёрт, ему довелось так много вынести, неужели Небо будет настолько жестоким, чтобы всё в один миг оборвать? Всего, что обрёл, в одну секунду лишит? Боль стихает на утро пятого дня. В лагере шум, здесь просто истерика, ни черта не понятно, но дышится легче: всё, что Лан понимает, так это то, что в себя немного пришёл, пусть и очень ослаблен. А потом холодеет, потому что первое, что в уши врезается, — вой Пак Чимина, и ему нет конца, и как его трактовать — ни черта не понятно. В нём столько боли, столько отчаяния, что не разобрать, чёрт, ни слова. Ослабленный Лан ощущает, как снова вниз куда-то проваливается. Темнота обволакивает, но только до одного лишь момента: пока не чувствует на своих губах чьи-то горячие губы. И, приоткрыв глаза, не концентрирует взгляд на одном только лице, самом, чёрт, важном на свете. Оно крайне бледно, улыбается, да, очень слабо, но улыбается, и светлые волосы прилипли к высокому лбу. Чёрт, ему больше ничего в этой жизни не надо, лишь бы он улыбался. Всегда улыбался и рядом был. — Я умер? — хриплым выходит. — Я умер, и поэтому мы встретились здесь? — Ты жив, — улыбается самое дорогое сердцу лицо. — И я тоже жив. Чудом, но жив. Мы с Юнги оба живые, поэтому Чимин так и кричит. Но главное совершенно не это. — А что? — шепчет Лан, и Хосок произносит два слова, только два чёртовых слова, которые ставят на тяжёлой судьбе омеги одну жирную точку и, захлопнув талмуд его жизни, открывают, кажется, новый.***
Чонгуку страшно быть здесь. Страшно бежать за Тэхёном, пока в дурацкой кольчуге немеют плечи ужасно, страшно встречать на пути дворцовую стражу, которой Ким-младший и его верные люди сносят головы без тени раскаяния. Всё, что он может, оказавшись в сердце этого Ада, где подошва сапог от крови по полу скользит, это молчать и бояться. Но падать нельзя — это только лишь усугубит всю ситуацию. Ту самую, где Тэхён, прорываясь сквозь солдат родного отца, несётся по коридорам и за руку держит, не выпуская ни на минуту. Свой меч обнажив, устремлён к роскошной двери в тронный зал. А потом сын, распахнув двери, видит отца — человека, что причинил столько боли. И, коротко вскрикнув, отталкивает своего предначертанного в сторону — от диктатора дальше. Подскочив к Тэану без предисловий, наносит тому первый удар. Старший альфа на это лишь ухмыляется, отбивая его своим могучим мечом, чтобы шаг назад сделать, скользнув по Чонгуку насмешливым взглядом, перевести его на сына и колко заметить: — Ты меня удивляешь. Думал, что сдохнешь на подступах к городу. — И ещё не так удивлю, — шипит громко Тэхён, снова размахиваясь и удар нанося: Тэан его вновь жёстко парирует, чтобы нанести свой, ответный, от которого младший Ким уворачивается, отступая на шаг. Чонгук не может отделаться от ощущения, что перед ним сейчас творится история. Даже если они двое погибнут от рук Императора, будут другие — вдохновлённые поступком родного сына этого деспота. Он не хочет лезть в этот бой только двоих: лишь жмётся к холодной стене, стараясь не привлекать внимания, и слушает чужой диалог. Он абсолютно не занимательный, скорее, похож на иглы обиды, что альфы злобно вонзают друг в друга, чтобы выбить своего оппонента из колеи, но не слушать нельзя, прямо сейчас это кажется до ужаса важным: — Ты думаешь, — удар, лязг меча о меч, о железо железом, — что ты, мелюзга, сможешь справиться с тем, чтобы править моим государством? Даже я в одиночестве не способен на это, а ведь именно я его создал. — Конечно, я не буду один, — отвечает Тэхён, нанося контрудар, — и именно в этом и есть вся моя сила. Тэан резко подаётся назад и вбок после, но сын не даёт ему сделать этот манёвр: выставляя меч остриём, Тэхён заставляет отца сделать назад пару опасных шагов. Тэан чертовский глупец: в прошлом был сильным воином, однако сейчас, как говорят, полагается на свою армию до абсолюта. В то время как сам Тэхён, в свою очередь, тренировался всё это время наравне со своими людьми, и пусть сейчас он ослаблен ранением, но всё же отслеживает каждую мелочь, каждый выпад врага и все его выходки, чтобы заставить отца признать своё поражение. Чонгук, глядя на своего предначертанного, прямо сейчас понимает, насколько тот вырос с момента их первой встречи: и дело не в капельках пота, не в чужой крови на роскошной кольчуге, лице и руках, а именно в уверенности движений, с которой Тэхён Тэана теснит прямо сейчас. Но всё случай решает, а именно резко открывшаяся дверь в тронный зал, что являет глазам Чонгука мужчину в летах, что так отчётливо кажется чертовски знакомым, и... Невозможно, потому что за спиной незваного гостя этого боя возникает бледный, ослабленный, но чертовски живой Мин Юнги, который держится за свой живот, но ухмыляется криво, готовый вступить в новую схватку. — Джанги?! — это то, что успевает выкрикнуть Тэан перед тем, как Тэхён, который не отвлекается, делает отцу подсечку и, уронив того навзничь, заставляет взглянуть на себя снизу вверх. Произносит спокойно: — Я не буду один. И, повторюсь, моя сила именно в этом, — и без промедления вонзает меч в открывшийся участок чужой смуглой шеи, после чего делает один шаг назад. Второй. Третий. Чонгук подбегает, хорошо понимая, что его предначертанный сейчас полностью лишился самоконтроля, хватает его за перепачканные в чужой крови руки, смотрит в лицо, заставляя взглянуть на себя. Тэхён смотрит на Чонгука сначала. Потом на Юнги, чтобы вновь — на Чонгука. И произносит два слова. Только два чёртовых слова, что ставят на тяжёлой судьбе омеги одну жирную точку и, захлопнув талмуд его жизни, открывают, кажется, новый. — Мы победили.***
— Скотина! — Чимин Юнги, что, качаясь, выходит из ворот города, живым видеть рад до безумия. Ровно настолько, чтоб ненавидеть всем своим сердцем в эту минуту — раненый, сука, Юнги, который и не подумал о том, чтоб сообщить своему предначертанному, что метка под перевязью болит не потому, что исчезла, а из-за того, что он ранен, но жив, сейчас для него кажется главным безумием. Омега почти что бросается на него с кулаками, а потом останавливается, чтобы вздохнуть, губу закусив, и обронить тихо-тихо: — Где Хаос? Он умер в бою? — Живой и даже не ранен. Сейчас у Намджуна, — улыбаясь криво и слабо, произносит Юнги, кажется, боясь подходить. Чимин на него смотрит волком, а в голове — воспоминаний целая тьма. То, как впервые в Зале Церемоний увидел. То, как рассмотрел пристальнее, лёжа в гаремном крыле. То, как поцеловал эту сволочь впервые. Как впервые с ним любовью занялся. Как сказал ему «да» на скользкий и тихий вопрос о женитьбе, ни секунды не думая. То, как глотку срывал в дикой агонии, думая, что вот он, конец, но этот человек умеет, блять, удивить — стоит, смотрит почти виновато и произносит негромко страшное слово, которое у Чимина, кажется, на внутренней стороне век уже высечено: — Люблю, солнце. И кто такой Ким Чимин, что когда-то придумал себе фамилию Пак, чтобы противиться столь очевидному чувству. Подходит, сжимает холодные руки своими, вздыхает, глядя в ставшее таким любимым лицо, и роняет в ответ: — Я тоже. А теперь скажи мне два других главных слова. И только после них я прощу тебя за то, что ты рванул в Ад к Ким Тэхёну сразу, как только вы нас нагнали, вместо того, чтоб сообщить мне о том, что живой. Юнги улыбается, и в этой улыбке, кажется, всё. И говорит смело и твёрдо: — Мы победили. Я буду большим наглецом, если попрошу тебя подарить мне поцелуй? Для, так сказать, мотивации и впредь выживать. — Будешь, — и Чимин хмыкает. — Но я никогда не скажу тебе «нет» на такое. И, сделав шаг, вздыхает прерывисто, чтобы прижаться губами к родным губам. И в эту минуту почему-то согласен на всё: и пережить тысячи войн, и в один день умереть. Всё что угодно, лишь бы Юнги и впредь всегда отвечал на его поцелуи.
