Дурака учить — только портить

— Ай! Ой! Ой-ой-оё-ууууй! — ты вскрикиваешь и уворачиваешься, но рука мастера неизбежно тебя настигает. Тяжёлая, надо сказать, рука. — Ах ты маленький паршивец! — Хэсситай держит тебя за шкирку, как провинившегося котёнка, и продолжает лупить по всему подряд, кроме головы. — Шею захотел себе свернуть? Сначала всё было нормально, вы выступили на площади и откланялись зрителям. Учитель ни словом, ни взглядом не выдал, что он недоволен или рассержен. Не просто рассержен, а в гневе. Никогда ещё ты его таким не видел. Ты можешь терпеть и большую боль, но обидно же. Обидно и непонятно. — Не свернул бы я шею. Там же телега с сеном ехала. — А если бы ты не попал? — У-ай! Аа! Хэсс! Остановись. Объясни толком, а? — молишь ты, прикрываясь руками. Со стуком падаешь на траву. Хэсситай набросился на тебя сразу же, как вы пришли к лесному домику, в котором временно остановились. — Что тебе объяснить, ирод окаянный? Если к своим годам ещё не уразумел, что от прыжков с такой высоты бывает увечье или даже смерть, то не мне тебя учить. Поздно. — Да там невысоко было! И телега ехала прямёхонько рядом с канатом. Ты же сам учил меня не падать, а делать вид, что падаешь. Хэсситай с тяжёлом вздохом, полным мировой скорби, садится рядом. — Ладно. Всё. Не делай так больше. — Ты что, испугался? — поднимаешь брови. Чтобы Хэсситай да испугался? — Ты помнишь, тогда, в церкви. Когда ты… Ты ведь умер. Тебя чудо спасло. — Не чудо, а ты. Но тогда я случайно упал, честное слово! — Ты не представляешь, чего мне это стоило. — Чего? — Волос седых. А сегодня ещё прибавились. — Да ладно, Хэсс, разве ж я такой ценный ученик? — Ах ты ж каналья! — он замахивается для нового удара и опускает руку. — Видеть тебя не хочу, пока не поймёшь, какую глупость сморозил. Остаёшься сидеть с открытым ртом. Да что ты такого сказал? Учитель исполняет обещанное. До вечера ты его не видишь. Толпишься у хижины, не знаешь, входить или нет. Ты додумался, кажется, почему он разозлился. Толкаешь дверь. Хэсситай сидит на кровати и подкидывает шарики. — Явился. Ну что, понял? — Да. Прости меня. Я не подумал, что… — Просто не подумал, — ехидничает он. Покорно киваешь. — Не вспомнил, сколько сил ты на меня потратил. И тогда, когда кости мои сращивал… Наверное, это тяжело. Я не маг, я не знаю. Но тебе туго, должно быть, пришлось. — А ну-ка, повтори, — от его голоса выступают мурашки, настолько он холодный. Втягиваешь голову в шею. — Что… повторить? — Я правильно понял: ты считаешь, что я за тебя переживаю лишь потому, что время на учение твоё потратил? И потому что трудно раны твои бесконечные залечивать? Хэсситай как будто шипит по-кошачьи. Глаза сощурил, вот-вот горло перегрызёт. Но ты знать не знаешь, чего это он так… Может, ты чего-то упустил? Может, он боялся, что ты зрителей перепугаешь? И остались бы вы без денег и еды… — Правильно. Или я о чём-то забыл? — невинно хлопаешь глазами. Может, удастся избежать гнева, если притвориться дурачком? — Штаны снимай, — резко говорит Хэсситай. — И на живот ложись. — Чего-о? — Учить тебя буду, дурака. Раз через голову не понимаешь, может, через задницу дойдёт. Интересно, в твоём воинском учении тебе часто по голове попадало? Стоишь столбом и не понимаешь, что от тебя хотят. — Я тихо сказал? На кровать ложись. Живо. Послушно укладываешься на живот. Да что не так-то?! Хэсс дёргает вниз твои штаны и тут же шлёпает по голому заду. Наотмашь, не жалея. — Ай! — Ты, маленький придурок, неужели ты не понимаешь, почему я за тебя переживаю? Шлёп. Со всей силы. — Хэсс! — пытаешься прикрыться руками. Тебе почти не больно, ты терпел боль намного, намного хуже, но стыдно, боги, как же стыдно. — Руки убрал. Котёночек ты недобитый. Рука бьёт по тому же самому месту, и ты дёргаешься, стараясь уклониться. — Я не понимаю! — взвываешь ты. — Боги, за что вы мне послали этого осла лопоухого?! — За то, что ты хороший человек? Рука замирает на твоей ягодице и сжимает горящую кожу. Ты терпишь. Может, теперь он объяснит? — Давай с другой стороны зайдём. Если бы я упал с каната и почти убился, что бы ты почувствовал? Что бы ты почувствовал? Ты представляешь, как подходишь к Хэссу, зовёшь его, а он не шевелится. Наклоняешься, трогаешь его за плечо, а он не реагирует. Касаешься лица и не чувствуешь дыхания. У тебя крутит живот. Никогда. Никогда. Никогда ты больше не будешь такое представлять. — Я бы… ох. Ты что, боишься меня потерять не потому что я способный ученик и не из-за потраченного времени вовсе, а потому что ты… любишь меня?! — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит?! Тяжёлая ладонь приземляется на полюбившееся ей место, ты вскрикиваешь и поворачиваешься к нему лицом. Он сидит на кровати у тебя в ногах. В глазах тёплая насмешка. — Хэсс. Ты любишь меня? Ты весь дрожишь от боли и от чего-то огромного, горячего, ужасно незнакомого. Оно оживает у в животе и разливается по всему телу. Только сейчас ты замечаешь, что возбуждён. От его касаний, пусть даже и таких, от внимания, слов. Понимания, что твои чувства взаимны. Ты и представить такого не мог, никогда бы не стал говорить первым. Боялся, что мастер будет смеяться или выставит тебя вон. — Байхин. Хэсситай смотрит тебе в лицо. Ничего больше не говорит, но ты видишь, что его глаза стали мокрыми. Или это отблеск свечи? — Хэсс. Скажи. Возбуждение становится болезненным. Он сглатывает, оглядывая тебя. Одним движением укладывает на спину. Ты не сопротивляешься. Ты знаешь, что он не сделает ничего плохого. Только, может быть, приятное… — Хэсс! Ох… Ты… О, Боги, как же горячо. В ушах так шумит, что ты не слышишь его сбившегося дыхания. Ты стонешь в голос, выгибаясь, не стесняясь, не боясь. Больше ничего не боясь. Напряжение становится невыносимым, ты пытаешься отстранить его, но он тебя не отпускает, держит за бёдра. Ты дёргаешься, всё время повторяя: — Люблю тебя, Хэсс, боже, как я люблю тебя. Когда ты приходишь в себя, он сидит рядом. Улыбается. Краснеешь от мысли, что Хэсситай сейчас похож на котёнка, вдоволь напившегося молока. — Пожалуйста, Байхин, не делай так больше. Или рассказывай сначала мне о своих гениальных планах. — Хорошо, мастер, — склоняешь голову. — Ах ты ж! Как не стыдно после всего так меня называть? — Ну… ты ведь правда мастерски это сделал, — невинно пожимаешь плечами. — Ох, чую я, прикупить придётся ремень покрепче. А то кожу на руках всю сдеру. — А мне это только понравится, мастер. — За что мне такое наказание, боги?! — Человек ты хороший. И я, видимо, тоже, раз они даровали мне встречу с тобой. — Ох, Байхин, с тобой не ясно никогда, смеяться или плакать. — А давай лучше… — Что? Ты наклоняешься и целуешь Хэсса в губы. Он прижимает тебя к себе: — Какие же мы дураки…