Сублимация вторая

Давай остановимся на дружбе. В Арсении на мгновение перекрывается воздух, взрывается холостыми залпами, потому что дышать после такого предложения почему-то становится невыносимо горько и тяжело. Сразу формулируется десяток ответов, и все противоречивые. Арсений и возмущён: какие друзья, когда они о сексуальности друг друга знают больше, чем о собственной? Арсений и смятён: всё же было нормально? А если не было, то можно было сказать раньше и решить? Арсений в отчаянии: эти слова нельзя понять неоднозначно. Это самый простой способ бросить человека, оставшись при этом в белом. Но Арсений не в силах на Антона сердиться. Это же не то, что можно контролировать или запланировать. Это можно только скрывать, отмалчиваться долго, пока не развалится всё само собой после какого-то скандала, с видимостью, мол, расстались из-за немытой посуды. А потом откапывать на долгих и нудных сеансах психотерапии, в поисках причины. И Антон был честен. Оторвал, как пластырь – резко и с тянущимся клеевым следом. Сказал, что формат их дружбы им подходит больше, и предложил остановиться на этом уровне. Изящно избегая слов “вернёмся” или “расстанемся” — остановимся. Типа они попробовали — нет-нет, на дружбе было лучше, здорово. Здорово. Просто Антон не знает, что они с Арсением никогда и не дружили раньше. Пусть самому Антону и могло казаться иначе. Но у Арсения никогда от Серёжи не перехватывало в диафрагме. Арсений никогда не уплывал от Сашиного голоса. Арсений никогда не мечтал состариться с Димой. Ему так много хочется Антону сказать. Обвинить, спросить, извиниться, предложить другие пути. Сказать, что он чувствует, насколько ему больно от этого решения, как он сожалеет, что привёл Антону к этим словам. Сказать, как сильно он хотел бы сейчас откатить всё назад и ответить где-нибудь иначе, не позволяя Антону задуматься о сравнении их романтических отношений с дружбой. Арсений так много хочет сказать. За секунды перебирает тысячи слов, открывает рот, чтобы начать, чтобы выплеснуть, чтобы Антон услышал, чтобы это превратилось из монолога в диалог, чтобы ситуация магическим способом ликвидировалась сама собой и пришла к тому, чем и являлась ранее. Арсений так много хочет сказать. И говорит: “хорошо”.

● ● ●

Подлость происходящего ещё и заключается в том, что Антон на самом деле с Арсением хочет дружить. И вопреки всем постулатам и классике жанра не прячется за шторой “давай останемся друзьями”, чтобы окончательно исчезнуть из жизни. Он на самом деле продолжает писать, звонить, вытаскивать на совместные посиделки, скидывать любимые Арсеньевы купоны на йогу, найденные на просторах интернета. Их отношения действительно нельзя назвать иначе, чем дружба, так и было ещё полгода назад, с одной только разницей. Тогда Арсений внутренне скулил от желания, чтобы его обняли, потому что не знал, каково это. Сейчас же он внутренне скулит от желания, чтобы его обняли, потому что слишком хорошо знает, каково это. И нет никакого понимания, как было бы лучше. Чтобы Антон всё же исчез с концами? Не отвечал или огрызался на любой контакт, уехал в другой город, общался с другими людьми, а не их общими друзьями? Отболел бы на высшей точке и перестал, оставив опустошение и мнимое облегчение. Или всё же лучше вот это болото, где для Арсения не поменялось ничего, а для Антона — всё. И они топчутся с обеих сторон этой воображаемой цифры, и один видит шесть, а второй девять, и оба правы, но лишь один из них этим недоволен. И каждый день напоминать себе об утраченных возможностях, о потерянном тепле, о том, что счастье было не просто близко — оно было, но неверный шаг, и Антон принимает единственно правильное решение, на которое у Арсения только пыльное завалявшееся, выдранное с кровью из горла, “хорошо”. Кислая радость лишь из-за того, что Антон теперь выглядит гораздо свежее. Веселее, активнее, свободнее. Не цокает незаметно, скованный Арсением и его любовью, а с полной грудью воздуха готовый помогать и поддерживать. Как это делают друзья. Звонит, трещит в телефоне, ругается на погоду, говорит адрес, куда они вместе поедут отдыхать, гуглит номер маршрутки и в итоге вызывает Арсению такси. Подливает за столом сок, двигает чашку с чипсами поближе и отваливается на диване, расслабляясь. А ещё – общается с друзьями, вовлекается в активности, и не боится больше оставить Арсения в одиночестве или спровоцировать приступ ревности. Складывает руки на спинке дивана, задевая и Арсения, и Иду одновременно, и снова расплывается в улыбке. Арсений тоже — в очередной раз — улыбается и каменеет телом, потому что только что хотел улечься Антону на плечо, поджав пятки под зад.

● ● ●

Полгода переписок и голосовых — в принципе то, с чем Арсению остаётся куковать. Там ещё хранится тот Антон, которого уже не существует, пишет приятные вещи, флиртует неловко, набалтывает сонные голосовые. Он и сейчас, на самом деле, и пишет, и набалтывает, и даже подначивает немного и как будто пикантно. Если не знать ничего об их разговоре, можно и подумать, что ничего не поменялось. Но Арсений чувствует это в каждой букве. Другие эмоции, другой посыл, другие “дурак”, другие “увидимся”. Уже ни одно слово не будет прочитано без кричащего дисклеймера друзей. Арсений иногда принимает решение — достаточно, глупость, какие друзья, когда хочется забраться в душу, хочется, чтобы смотрели на него, отражая собственную влюблённость. Принимает — и не делает ничего. Потому что осознаёт, что Антон согласится. Расстроится, возможно, вздохнёт и согласится. Покачает головой, тягуче скажет “Арсе-ений”. И тогда по сценарию: исчезнет, не напишет, не объявится. От одной только мысли в горле такой рыдательный комок накатывает, что дышать Арсений начинает только через время. Пожалуй, лучше так. Лучше так.

● ● ●

Со временем даже исчезает привычка тела. Арсению уже не надо обнимать Антона при каждой встрече. Не хочется бесконечно ластиться к руке, дышать в шею. Воспоминания о сексе и поцелуях выравниваются, не щипают за чувствительное. Уже не приходится застывать изваянием, чтобы вдруг случайно не потянуться в алкогольном дурмане и не вплести пальцы в кудри. Они дружат, общаются полноценно, тут не соврать — действительно, остановились. Окружающие по-прежнему называют их “гусями”, а Серёжа немного завистливо шутит, что уровень взаимопонимания у них на какой-то недоступной космической высоте. Арсений знает. Лишь в Антоне смог отыскать отражение всех своих интересов, с ним может сказать полслова и получить вторую половинку в ответ. Инь и ян, дополняют друг друга там, где не хватало чего-то собственного. Им хорошо вместе, и пусть Арсений жадный и всегда хотел больше, не видя берегов, Антон будет умнее и вовремя остановит и образумит. Потому что Арсений любить не умеет. Он, захлёбываясь, ныряет в чувства, вбирает их в себя нетерпеливой губкой, смакует и требует ещё. Всех эмоций, всей любви, всего человека, всего Антона. Целиком, безраздельно, до больного, до болезненного. А как друг, получается, очень даже ничего. Антон совершенно расслаблен, как может быть расслаблен человек, у которого сняли с шеи стальной обруч. И Арсений вымученно радуется – значит, правильно, значит, так и надо. Огонёк, греющий сердце, крошечный, но всё-таки есть. В конце концов однажды у Арсения получилось смотреть на Антона влюблёнными глазами и не делать ничего, значит, получится и сейчас. Тут же важно, что является самоцелью; и задавить, уничтожить Антона – это то, чего Арсений делать не хочет ни в коем случае. С трудом держит, но точно не хочет. Для бывших они видятся до катастрофы часто, для друзей – вполне себе, а значит, лучше оставаться в зоне комфорта Антона, чем гордо поднять голову и находиться в звенящем одиночестве. Арсений смотрит на Антона вдоволь, и по ночам даже выходит спать. Возможно, у него получится. Возможно, у них обоих всё получится.

● ● ●

Об этом Арсений как-то не подумал. Замерев в привычном состоянии анабиоза, он совершенно забыл, что Антон вообще-то делать этого не обязан. И как типичный представитель цветущего юношества – симпатичный молодой человек, обладающий прекрасным чувством юмора и открытостью души, – он притягивает к себе людей с неотвратимостью айсберга. Ира появляется так, словно была рядом всегда. Ира смотрит на Антона так, как Арсений на него смотрел, Ира трогает там, где Арсений оставил свои незримые метки; она подбирается Антону под руку, сжимает крошечные аккуратные пальчики у него на ноге и прячет нос у него в воротнике. Антон не шарахается от её жадного взгляда, не смотрит взволнованно на её реакции. Он улыбается и коротко целует её в губы, и в Арсении умирает что-то с каждым поцелуем с протяжным гнилым воем. Последние дружеские попойки всё больше похоже на танцы по стеклу. – Привет, – Ира подходит тихонько и протягивает Арсению его любимый коктейль тогда, когда он ещё не вкинул в себя критическую дозу. – Хотела познакомиться нормально и сразу обозначиться. Я представляю, что такое новая девушка бывшего в общей компании. Арсению до Иры дела нет. Ему есть дело только до лучистого взгляда, который на неё направлен, а ещё до её голого бока – ему сегодня досталось всё тепло Антоновых рук и тела. Но Арсений всё равно вымученно поднимает глаза и даже пытается улыбнуться. – Ничего, я справлюсь. Мы нормально расстались. – Я знаю, – несколько сочувствующе говорит Ира. – Но я всё равно не хотела бы воевать. Если уж мы будем часто видеться. – Я ничего против тебя не имею, честно, – лукавит Арсений, понимая, что вообще-то имеет, конечно имеет, он же человек, в конце концов. Но Ира правильно сделала – подошла, познакомилась, пожалела. Когда иллюзорный враг становится настоящим живым человеком с внешне положительными качествами, сложнее относиться к нему с ненавистью; и Арсений с расстройством понимает – к Антону плохие люди не тянутся, и встречаться со стервой он не будет. Ира хорошая, добрая девушка, и наверняка сама не рада, что встряла с бывшим своего парня на одной территории. И уже спустя два бокала, на балконе, так и не покидавшая его весь остаток вечера Ира всё-таки спросит. – А почему вы расстались? И Арсений, почему-то не пытаясь придумать нормальной адекватной причины, ответит честно: – Я душил его. Собою. Ира не отвечает. Хмыкает и бормочет, что это весьма странная причина, чтобы расстаться – мол, где это видано, “слишком много любил”. Арсений улыбается устало, качая на дне стакана растаявший лёд. Всё верно, где это видано. Любви ведь никогда не бывает много, правда? Но просто Ира ещё никогда не встречалась с таким человеком. После Иры появляется Лиза. Лиза ничем не хуже и не лучше Иры, но на контакт она не идёт, только пиявит холодными глазами поверх голов, тем самым оставаясь в категории незримых врагов, которых ты по умолчанию ненавидишь. Ира никуда не исчезает, продолжая посещать совместные тусовки и сдружившись с остальной компанией. Так что теперь их двое здесь, таких вот бывших, и нелепо выходит, что это положение их с Арсением несколько объединяет. Правда, Ира говорит, что с Лизой Антон тоже долго не продержится и как бы их не стало тут трое, но от подробностей уходит очередной затяжкой кальяна, задумчиво глядя куда-то сквозь милующуюся за стеклом балконной двери парочку. – Арс, он говорил тебе, что любит? – вместо комментариев своей теории спрашивает она, и Арсений мирится с тем, что не он один пытается запереть эту тему внутри себя. – Постоянно, – глухо отвечает он, мысленно воспроизводя в голове каждое. – Я не понимаю, как можно говорить, что любишь, но всё равно расстаться. Разве любовь не способна преодолеть всё? Арсений чувствует забытые спазмы в грудной клетке – он перекатывал эти мысли столько раз, что уже все эти слова теряют смысл и превращаются в склизкую кашу из букв. – Может, он врал? – вяло говорит Арсений, потому что надо что-то ответить. – Ты думаешь, Антон тебе врал? – Нет, не думаю. – Я тоже. Но получается, что можно любить, но не быть в состоянии оставаться рядом, да? Бессмысленные буквы складываются в злобно смеющееся “жалкий”. Уже в конце вечера Арсений понимает, что надо было спросить у Иры ещё на балконе, и успевает это сделать уже тогда, когда в такси включается счётчик ожидания. – Ира, а тебе Антон говорил, что любит? Ира улыбается, но глаза у неё грустные. Ещё немного, и Арсения погладит по голове. Кажется, он у многих сейчас вызывает такое желание. – Нет, ни разу.

● ● ●

Антон морозный весь, как вихрь пурги врывается в прихожую и тут же трёт ладони друг о друга – перчатки, ожидаемо, забыты где угодно, лишь бы не в карманах пуховика. Арсений смотрит на красные руки с такой нежностью, что самому тошно – ему кажется, он даже на такие взгляды не имеет права, и вот-вот Антон и сам это поймёт. – Только чай сначала, Арс! Это не мороз, а пиздец. Ты газель уже вызвал? Арсений кивает растерянно, пока торопится на кухню – чай, горячий чай, это очень хорошо, а ещё очень надо. Автоматически Арсений набирает в ситечко заварной и плещет на него кипятком. Антон вечно говорил не заморачиваться, что пакетики его вполне устраивают, особенно те, которые покупает Арсений. Арсений так и не смог ему признаться, что никаких пакетиков он не покупал уже полгода, каждый раз “заморачиваясь”, а потом пряча использованный чай на дне мусорного пакета. Антон и сейчас довольно чмокает, запихивает сразу два печенья в огромный рот, и в Арсении тают от нежности и вся его выдержка, и злобный голос, диктующий Антона немедленно выставить за дверь, оберегая от своих грязных низменных желаний. Пальцы предательски запускают и ютуб на телевизоре, и подсветку по плинтусу, погружая комнату в интимный полумрак, располагающий больше к совместному времяпровождению на диване с чипсами и пивом, а не к транспортировке крупногабаритного груза. Антон ещё один раз уточняет про газель, Арсений что-то бормочет под нос и включает фоном какое-то шоу, в которое они тут же проваливаются с головой. Антон это шоу любит, остановился как раз на третьем сезоне. Арсений это знает, потому что у него на ноутбуке всё ещё открыт Антонов аккаунт ютуба, и проще купить новый ноутбук, чем признаться, что боишься случайно из этого аккаунта выйти. Всегда такой, вечно внутри, забывая о собственно личности, растворяясь в человеке. Арсений чуть не плачет, закусывая губу в темноте и надеясь, что Антон слишком увлечён происходящим на экране, а не отслеживает перемены в нестабильном настроении своего друга. И сейчас, что ему делать сейчас? Поддался очередной мании, увлёк себя приторными мечтами, пообещал себе облегчение, сравнимое лишь с наркотическим трипом. Если бы Антона можно было вводить в вену, Арсений бы сделал на груди татуировку “не откачивать”. В шоу врезается реклама – слишком светлая, слишком громкая, вырывая из созданного кокона с ноги. Арсений вздрагивает и косится на Антона робким взглядом, наблюдая, как тот задумчиво ковыряет пальцами обивку нового дивана, не реагируя на смену картинки. Потом легонько стряхивает невидимые инородные пылинки и устало выдыхает. Арсений выдыхает тоже, но испуганно, потому что теперь всё становится слишком явно, а момент истины слишком близок. – Арс, а где старый диван-то? – зачем-то спрашивает Антон, хотя в ответе он не нуждается – в комнате диван всего один и спрятать второй как будто бы совершенно невозможно. – Который я срочно должен помочь спустить вниз? Настолько срочно, что подождут и Лиза, и люди, и весь чёртов мир. – Прости, Антон, – шепчет Арсений. Желание внутри горит ослепляюще, притупляет всё рациональное, стаптывает его в ноль. Антон рядом, никуда не уходит, пылает подсветкой активности в игре с тепловизором. Арсений весь в нём, Арсений весь – на нём, и даже если час назад он мог пообещать себе, что просто что-то соврёт про чёртов диван или недобросовестную газель, то теперь он готов сделать что угодно, лишь бы Антон не ушёл. – Ох, Арсений… – Пожалуйста, Антон! Хотя бы сегодня. Антона не надо умолять. Антон – он ведь вздохнёт. Вздохнёт, закатит глаза. Поцокает осуждающе языком и покачает головой. Покачает головой и протянет руку, чтобы помочь на себя забраться, чтобы легче было коснуться губ, чтобы тело ощущало тело. Если бы Арсений мог просто быть частью Антона – он однозначно бы был. И Антон не посмотрит на него с жалостью, нет. Антон будет ласково убирать волосы с лица, пальцами скользить от щеки по шее, целовать что-то заполошно шепчущие в ненужных оправданиях и извинениях губы. Антон ни на йоту не отличается от себя прошлого – такой же нежный, такой же любящий. Так же жадно принимающий ласку, так же благодарно её отдающий обратно. И все слова, все движения, любой взгляд – всё говорит, что Антон никуда не уходил из жизни Арсения. Как и он, хранил в себе эти эмоции, любил и был любимым, всё так же, без единой ложки чёрной примеси боли, отчаяния или презрения. Благодарность лавиной замуровывает сознание, Арсений всем телом, всей душой, всей сущностью выворачивает наизнанку всё скопленное, всё спрятанное – потому что вся любовь, всё, что у Арсения есть, собиралось и множилось только для того, чтобы сейчас иметь возможность отдать в ласковые руки и вшептать в раскрытые губы. Чтобы спрятаться в берлоге тела, попытаться тщетно слиться в единый организм, задохнуться в чужом дыхании, забывая дышать самому. Руки прижимают вплотную, ноги сплелись до влажности, Антон двигается внутри, глухо выдыхая Арсению в затылок. Никаких дисклеймеров, никаких друзей – Антон вся любовь, Антон весь – его. Арсений сгребает его пальцы в горсти, прижимает к губам, льнёт всем телом, раскрываясь, принимая, впитывая. Никакого подтекста, никаких сожалений – здесь, сегодня, сейчас, вместе, в спайке тел. Шёпот – тот же. Дыхание – то же. Арсений их различает, как высокочастотный приёмник, раскладывает на ноты, пьёт родником. Антон – он же никогда не врёт. И сейчас в каждом всхлипе отстукивает Люблю Люблю Люблю Только такой, как Арсений, способен чистую искреннюю любовь запугать так, что она будет не в состоянии себя реализовывать, не в состоянии цвести, не в состоянии нести свою мощь и силу. И вот, Арсений боялся, что жалеть сегодня будут его, но в итоге – ему до ужаса, до спазма, до смерти жалко Антона. Арсений выворачивается в руках, обхватывает Антоновы щёки, плачет, плачет и извиняется, целует закрытые влажные глаза, потому что понимает, как это больно – больно и сложно – любить такого, как он, отдаться целиком такому, как он. Антон сцеловывает каждую слезинку, трётся об пальцы, обжигает ответами, и их голые хрупкие души сейчас стеклянными человечками пытаются стиснуть друг друга в объятиях. И слышится только хруст.

● ● ●

И Арсений обещает себе: это последний раз. И Арсений убеждает себя: ему больше и не надо. Арсений уверен: ему достаточно взгляда и понимания, что Антон всё ещё рядом. И Арсений просит немо, впиваясь глазами через всю комнату в одиноко курящего в форточку Антона: посмотри на меня. Посмотри на меня. Посмотри на меня. Антон смотрит. Арсению мало.

● ● ●

Это же как сказать себе: да живи без воздуха, подумаешь. Это же как решить раз и навсегда: да руки тебе только мешали. Это как согласиться: да сердце только место внутри занимает. – Давай перестанем видеться, – всхлипывает Арсений. Мысленно собирает вещи, переезжает в Сибирь, лишь бы оттуда до аэропорта было далеко и неудобно, есть шанс не сорваться в Москву в очередной приступ печали и не придумать очередную чушь про диван или пропадающий в холодильнике любимый Антонов торт. Ещё бы интернет прекратил своё существование, и возможно Арсений бы смог рано или поздно вытащить себя из этой бездны. Антон смотрит ласково почему-то, всегда ласковый, конечно, потому что любит. И сейчас это так видно, сейчас это так просто. Арсений знает об этом, да и знал всегда, с самого начала, на самом деле. И не требовалось для этого теорий и откровений Иры, и не надо было выискивать в глазах Антона ответы, и тем более волочить его в койку, немо озвучивая для себя и так ясное. Арсений каждый день понимал, что Антон его не разлюбил и даже не пытался. И возможно, именно в этом их главная трагедия. Влюбиться заново было бы возможно. Научиться быть вместе в пожирающей жадности Арсеньевого безумия – нет. – Я больной, ты же знаешь. И чем я ближе, тем больше площадь поражения. Я не грею – я сжигаю. Мне невыносима мысль, что я причиняю тебе столько боли. Я пытался остановиться на дружбе, но у меня не получается. Не могу. Не могу без тебя, Антон. Возможно, это истинная любовь – умение отпустить, да. Арсений знает об этом давно, столь же давно пытается Антона отпустить. Но безумие внутри выдумывает оправдания, терзает колючками до незаживающих ранок, бьёт наотмашь, лишает воздуха. Цепляется, умоляет, доказывает. Обещает измениться. Пытается запереть зверя внутри. Клянётся его уничтожить. Только Антон лучше Арсения знает, что зверь – это и есть вся сущность Арсения. Какая-то последняя рациональная идея – бегство. Бегство, и хоть один из них будет свободен. И возможно однажды, в счастье одного, найдёт и счастье другой. Не работает оправдание – я забочусь. Не ложится формулировка – я всё для него сделаю. Не рассматривает высший суд – я так проявляю любовь. – Что поделать, Арс, – говорит Антон. – Раз не сможешь, придётся быть вместе, так? Не понял. Ничего не понял, всё ещё не верит. Искренний, добрый, наивный, к сожалению. Сгусток положительных качеств в оболочке кудрявого бога. Арсений жмурится до боли и хрипит неприятные слова. Слова в горле отдаются вкусом пепла, скользят по разодранной душе солью. – Не придётся. Не могу. Даже дружбы – мало. А больше – я тебя уничтожу собой, Антон. Я боюсь за тебя. Я боюсь себя. Ты же понимаешь – я ненормальный. Я держусь какое-то время, но всё равно срываюсь. Я снова буду лезть в твою жизнь. Пытаться контролировать. Ревновать. Обволакивать собой. Прошу тебя, Антон. Дай себе шанс. Антон расслабленный такой. Когда сказал, что они остановятся на дружбе, тоже был спокойный, но сейчас не то, сейчас – не так. Что-то решил, что-то знает, знает, но Арсению не говорит. И Арсению знать это необходимо, как необходимо знать вообще про Антона всё, но он до крови закусывает губу и внутренне воет в ужасе от самого себя. – Знаю, Арс. Будешь. Проходили уже. Но если такова цена за счастье с тобой, что ж. Одно знаю точно – я без тебя не хочу. А значит, выбор очевиден и однозначен. Арсений замирает столбиком, вникает в каждое слово с трудом, ищет подвох, ищет дисклеймер. Антон всегда честный, всегда говорит прямо, никогда не пытается извернуться в формулировках. Но то, что он говорит иметь прямое значение не может. Дисклеймера нет. – Это нездорово, Антон. – Я знаю. – Ты же не от балды говоришь, только не ты – ты прекрасно знаешь последствия! – Знаю, – ещё шире улыбается Антон. – Знаю я, Арс, все подводные камни, наизусть, по крошкам, своими набитыми шишками. Красным шрифтом в технике безопасности. Но у меня было время сравнить и решить, что для меня лучше. Зверь заливается в восторге и сыплет всеми обещаниями разом. Зверь обещает уничтожить Арсения, если он сейчас всё же не отменит свой билет на самолёт и не вольётся в Антона всем своим существом. – Я люблю тебя, ты же знаешь? – шепчет Арсений непослушными губами и может позволить себе больше не стоять – Антон подхватывает его под мышками и ласково прижимает к себе. – Ты же обещаешь меня хотя бы не убить? Антон шутит, конечно, шутит, но в Арсении эти слова отзываются громче, чем признание в любви. И тот факт, что Антон полностью это понимает говорит лишь о том, что их Инь и Ян не просто нашли друг друга – а полностью спаялись острыми больными кончиками. – Хотя впрочем, даже это необязательно.