Очарован. Влюблён.

________

– Мразь, – рычит сквозь стиснутые зубы.

             Свежая густая алая жидкость медленно стекает меж тонких пальцев, задевая полоски узоров на ладонях.              Запах крови. Горячей. Сочной.       Катана с заточенным испачканным лезвием в руке.       Убийственный взгляд хищных глаз.              Вдох. Выдох.              Лезвие застревает в чьей-то грудной клетке. Сдирает кожу. Сердце – в кровавое фаршированное мясо. Вокруг разносятся звуки автоматов, гул криков, последние хрипы умирающих.              – Сучка, – скалится Сукуна, проходясь катаной по голове врага, разнося в мясо мозги.              Уродует лица. Не оставляет живого места.              Жестокий и беспощадный.              Непримиримый.              Сзади резко набрасываются, выбивая из окровавленных рук катану. Сукуна шипит сквозь зубы, моментально перекидывает крепкое тело через себя, больно опрокидывая на пол. Подхватывает с грязного пола впитывающий в себя свежею кровь автомат.              Спуск. Две пули.       Одну – в грудь. Вторую - в лоб.               Сукуна Рёмен – самурай под руководством Мегуми Фушигуро, король жесткости. Звереет на глазах сотни людей. Безжалостен, не щадит никого. Стирает всех с лица земли, калечит, губит, уродует.              Прах. Пепел.              Сукуна – дьявол, страх.              Наслаждается тем, что собственными руками устроил. Выуживает из пиджака сигареты, зажигает фитиль зажигалкой. Закуривает на ходу, оставляя кровавые следы от туфель на грязном полу.              Закрывает. Открывает. Звук, похожий на щелчок. Звон. В форме квадратной коробки зажигалка вспыхивает огнём. Угасает.       Выученные движения.              Сухих губ касается хищная улыбка. Зажигался снова вспыхивает рыжим огнём. Падает ненужной игрушкой в асфальт, прямо в разлитый ранее бензин.              Под свист самурая огонь быстро вспыхивает маленькой дорожкой.              – Бум, суки.              Разгораются порочные языки пламени за спиной.              Здание за считанные секунды взрывается, выбивая с каждого этажа окна – осколки разлетаются во все стороны.              Пламя сопровождает нечеловеческий смех Сукуны, который поднимает ввысь к небу автомат, выпуская пули.              – Сгиньте все, твари, – продолжает смеяться.              Не странно. У самурая движок в голове отключён. Включается редко и не по назначению.              Впрочем – ничего нового.       Ничего старого.              Дальше – будущее.       В прошлом – ушедшее.              У Сукуны – здесь и сейчас. Момент. Мгновенье. Вкус и запах крови. Сочный плод, за который острыми когтями цепляется, удерживает, впиваясь клыками в бешенстве.              Дикость.              Пули. Много пуль. Имеют свойство кончаться. Как и ресурсы человека.              Последняя пуля падает на асфальт. Яркие блики огня застревают в расширенных зрачках. Отпечатываются на обратной стороне, словно татуировка.              Кровь на холодно-тёмном костюме сохнет. Сигарета тлеет быстро, с каждой затяжкой. Через нос и рот выходит густой сизый дым, сливаясь с воздухом, и уносит прочь быстрым потоком летнего ветра. Сигарета привычно дерёт горло. Даёт спокойствие.              Ничего нового.              – Ёбаный рот, – доносится глубокий, хриплый голос до чёткого слуха.              Блять.       Нет, это определённо хуже, чем блять.              Привычный звук автомата, новое убийство. Новый труп. Три пули.              – Схавали все, – радостно усмехается источник глубокого голоса, направляясь к самураю. – Мы тут повелители, сучки, – обращается к мёртвым, смотря на блики огня.              Он ровняется с Сукуной – плечом к плечу.              Пули кончились в автомате. Как некстати. Единственная – в лёгких. Вытащить – не самый лучший вариант.              В паре метров видны фигуры Юджи и Нобары, стреляющие из автоматов.              – У меня сиги кончились, найдутся? – звучит почти рядом с ухом.              Сердце громыхается. Отзывается так некстати. Так не вовремя каждый раз. Жаль – разбить невозможно. Пулей промазали.              Что, Сукуна, опять за своё, да?              Самурай достаёт последние две сигареты из красной пачки, бросив ту на асфальт, – подносит одну к своим губам, вторую к чужим.       Чужие губы обхватывают сигарету мгновенно. Задевают тонкие пальцы, измазанные в крови.       Чисто случайно.              Только не дрожи маленьким ребёнком.              – Зажигалки нет, – чеканит самурай.              Мегуми за считанные секунды достаёт зажигалку из заднего кармана брюк, поджигая свою сигарету. Сукуна выгибает бровь, видя, как зажигалку прячут обратно в задний карман.              Издевается.              Мегуми затягивается, втягивая щёки – заостряются скулы. Слышится звук треска.              Сукуна теряется в человеке напротив, когда в лицо ему выдыхают облако густого дыма, притянув к себе за заднюю часть шеи, задевая седьмой позвонок, – растворяется.              Тёмные зрачки смотрят прямо и томно. Убивают заживо. Сигарета самурая вспыхивает на кончике маленьким огоньком. Сукуна взгляд не отводит. Смотрит издевательски, глубоко затягиваясь, стоя всё так же близко.              Сердце бьётся так… Непонятно. Странно. Хочется себе когтями грудь исполосовать неровными линиями.              Не смотри так.              Так – дико, долго, пристально. Сукуна где-то на двадцать второй секунде вечно теряет счёт.              – В девять за тобой заеду, – отзывается Мегуми, не сводя всё ещё взгляда с самурая.              Просить перестать смотреть невозможно. Сродни самоубийству.              Сукуна испепеляет прядь волос напротив. Прядь обзор закрывает на самые прекрасные изумрудные глаза на планете.              Пальцы покалывают. Пульсируют. Медленно, потом резким скачком до ста двадцати ударов в минуту.              Не тянись. Держи себя в руках.              Тянется рукой осторожно. Продолжая затягиваться, Сукуна пальцами зачёсывает смоляную прядь, чувствуя на себе странный взгляд.              Избегай кожи. Не зверей.              Мизинец задевает. Кожу, которую стоило избегать. Тело бросает в жар. Может из-за пожара, который они устроили?       Возможно.              – Разнесём из всех, – ухмыляется самурай, топча сигару носком туфель.              Мегуми салютует двумя длинными пальцами – меж них зажата сигарета. Медленно проводит языком по нижней губе. Сукуна действие прослеживает юрким взглядом.              Ниже губ – острый подбородок. Шея. Заметный острый кадык, который дёргается. Песочная кожа. Крылья ключицы…              Прекращай.              Мегуми разворачивается и исчезает с другими своими подручными.              Самурай тихо смеётся под нос, толкая язык за щёку, когда улавливает на прощание средний палец Фушигуро, адресованный ему.              Ничего нового.       Лишь игры.       

      ________

             Кровать скрипит.       В крови – бешенство, виски и пару дорожек кокса.              Забыть на пару минут. Выкинуть из мыслей образ, отпечатанный на обратной стороне век.              Самурай позволяет себе нюхать лишь в одном случае – когда понимает, что держать себя в руках больше не может. Тут нет никакой зависимости, кроме той. У которого из имени – шесть букв. Из фамилии – восемь.              Это происходит когда телом и душой просишься к одному конкретному человеку. Этот самый человек: везде.              Душат мысли. Невидимые собственные руки. Ты захлёбываешься. В огромной пучине ужасных мыслей, из кровавых сгустков эмоций и порочных желаний.              И пару дорожек кокса не помогают. Шлюха, которая задушенно стонет в подушку – тоже.              Сукуна в душе себе вопит: «не прикрывай глаза, идиот».              Не делай. Не касайся. Не думай. Не чувствуй. Не люби.              Умом всё понимает – сердцу не прикажешь. Рвётся спешно уже многие годы. Просится всё. Истекает густой кровью, сочится ядом мерзко. Вспарывает грудную клетку. Сжимается в виде точки.              Толчки быстрые. Размашистые.       Остался порядком ещё час.              Сукуна трахает шлюху перед собой грязно. Берёт грубо со спины.       Пытается забыть. Пытается.              И снова за своё, Сукуна.              Глаза прикрываются. Не выдерживают. А там, под ними – обнажённый силуэт.              Пухлые губы, которых хочется испить. Песочная кожа – точно пустыня, – хочется подушечками пальцев коснуться. Обжечься.              Тёплое тело. Изумрудные глаза. Впалые скулы. Смоляные волосы.              Толчки замедляются. Шлюха скулит, просит большего, быстрее – не слушают.              Расширенные зрачки уставляются в потолок. Тело парализует.              Перед самураем не тот, о ком он думает. И просто… Член отпадает. В сотый раз.              Сука.              Сукуна рычит. Прогоняет шлюху из покоев. Из особняка.              Осталось сорок минут.              А сердце стучит бешено. Просится всё равно.              – Прекращай, – просит, укладывая ладонь в районе груди, чувствуя быстрые ритмы, – прекращай. Не стучи так сильно, не просись.              Никогда не прекратит. Будет проситься к единственному.              Мегуми. Мегуми. Мегуми.              Безумие.              Уже в который раз кончить по-человечески нормально не может.              Осталось тридцать минут.              Густой туман окутывает комнату, обустроенную под характер хозяина. Везде всё тёмное.              Сигареты не помогают. Тут просто ничего не помогает.              В пальцах – новая серебристая зажигалка. Сукуна перекатывает её меж пальцев. Играется. Щелчок – маленький огонь разгорается. Щелчок – исчезает. И так пару раз.              Щелчок – пальцы замирают.       Тёмные зрачки ловят силуэт в языках пламени.              Мегуми буквально везде. Его настолько много, что он буквально везде: в каждом предмете, маленьком уголке, мелких трещинах на стене. Везде, где не должен быть.              – Чтоб тебя, – себе под нос бубнит.              Острый кадык дёргается. С губ слетает шумный вдох. В пепельнице – семь окурков. И каждый подписан именем того, кого любить запрещено. Во всех смыслах.              Не делай, Сукуна.              Рука касается крыльев, – схожие с дьявольскими, – ключиц. Пальцы круговыми движениями очерчивают яремную впадину, медленно движутся к крепкой груди, задевая твёрдые ареолы сосков, шести кубиков пресса, касаются паха – невыносимо горит.              Голова откидывается на спинку кожаного дивана. Ноги раздвигаются шире. Глаза прикрыты. Подбрасывают живые картины маслом – пухлые губы, горячий рот, в который толкаться одно удовольствие тихие стоны, мычание с членом во рту.              Член в руках дёргается. С губ слетает шумный выдох. Большой палец касается набухшей головки, размазывая предэкулят.              Остановись.              Ладонь скользит по всей длине. Спина выгибается насколько позволяет пластичность. Движения вверх-вниз. Со временем скорость увеличивается, с губ срываются еле слышные стоны и хрипы.              Перед глазами – отсасывающий Мегуми. Водит языком по всей длине, очерчивая венки. Сукуна в свой кулак толкается, распластываясь на диване.              – Что же ты со мной делаешь… – с предыханием. – Так сильно хочу тебя.              В мыслях – Мегуми целует в шею. Тягуче медленно. Оставляет мазки поцелуев везде, распуская оранжереи цветов разных сортов. Целует в сухие губы, увлажняя своей слюной, пока мучительно голодно смотрит прямо в глаза. Хрипит в губы, водит ладонями по телу.              Касается. Везде. Тёплыми руками.              С ума сойти.              Оставляет свои отпечатки на молочной коже, отмечая свою территорию. Пиздецки нужен. Снова целует. Голодно. Жадно. Пьёт громкие, сладкие стоны, хрипы, скулёж. Ощущается настолько реально…              Рука ускоряется. С губ слетает несдержанный грудной стон с именем господина из шести букв.              Чёрт бы побрал.              Ладонь пачкается в густой вязкой сперме. Грудь тяжело вздымается. Чувство в груди – отвратительное.              Я правда пытаюсь не думать о тебе каждую секунду. Я слишком слаб перед тобой. Ни один человек в мире не имеет надо мной такую власть, как ты. Я схожу с ума. Смогу ли я хоть раз поцеловать тебя, Мегуми? Просто прижаться к твоим губам на пару секунд и раствориться?              – Псих, – сам себе проговаривает, размазывая сперму о кубики пресса, тяжело дыша. Прижимает чистые пальцы к губам, чувствуя эфемерный привкус мягких губ Мегуми.              Абсурд. Иллюзия. Самообман.              Он под командыванием Мегуми пятнадцать лет. А Сукуна влюблён уже все тринадцать. В своего господина.              Смешно. До истерики. Настолько, что хочется каждый раз застрелиться из-за одной только мысли. Той самой, когда понимаешь, что одержим. Связан по рукам и ногам. С тринадцати лет, ещё будучи мелким ребёнком. С огромными невинными глазами, которые познали все извращённые страницы глав жизни. Остальные главы ещё не дописаны. Конец ещё не известен.              Привязан дико. Проводами души и сердца. Привязан телом. Каждой клеткой организма.              Очарован. Влюблён.              Осталось пятнадцать минут. А Сукуна всё так же: очарован и влюблён. Водит медленно пальцами по груди, задыхаясь.              Кто бы поверил, что самурай, страх всей страны, готов на колени опуститься лишь от одного взгляда изумрудных глаз?       Смерть. Она верит.       Возможно, любовь тоже. Которая стоит над душой и тринадцать лет неровно дышит, душит.              И, да, сейчас, стоя во дворе возле особняка, Сукуна всё также влюблён. Потому выпадает из мира, из реальности.              – Ёбаный в рот… – выдыхает самурай сквозь стиснутые зубы.              Пафосная походка и хищная ухмылка.              Играется, сука.