Бездна твоих глаз

Холодная сталь пистолета привычно лежит в руке. Пара выстрелов – и звук эхом отражается от пустых стен ангара. Затем раздаётся ещё один. Тишина, наступившая после, оглушает. — Ты закончил? — голос напарника звучит раздражённо. Осуждающе. Пустой ангар работает как усилитель. — Да, — очень тихо произносит Дазай, не оборачиваясь. Его голос бесцветный. Отвратительно знакомый его напарнику. Чуя касается его плеча, и тот нехотя поворачивает голову. В ангаре темно, но в глазах Дазая тьма ещё гуще. Касаться её страшно, тронешь – и сам увязнешь в чёрном липком яде. Чуя её избегал. Не смотрел, не касался. У него и своих проблем по горло. Так он себя убеждал. — Надо отчитаться боссу. Дазай отвечает не сразу. — Да..? — то ли вопрос, то ли утверждение. Он смотрит на пистолет в руках внимательно, словно обдумывает какую-то мысль. — Поручаю это тебе! — неожиданно весело откликается Дазай, и Чуя недоумевающе моргает. Нет, ему до тошноты не хочется знать, что творится у того в голове. Дазай улыбается, обнажая ряд ровных зубов. В глазах появляется не блеск – отражение тусклых ламп. — Опять на меня всё свалить хочешь?! — ворчит Чуя вполголоса, но звук эхом отражается от пустых стен. Дазай не реагирует на слова. Проверяет магазин пистолета, возвращает его на место, после чего прицеливается в пустоту. Бывали дни, когда Дазай был немногословен, но сегодня – сейчас – всё иначе. Пугающе. Даже для того, кто знает его так, как знает Чуя. Дазай делает пару шагов и останавливается. Прикладывает пистолет к виску, нажимает на курок. Между действиями ни секунды промедления. Щелчок затвора вместо стука сердца. Чуя не успевает даже дернуться. Среагировать – даже осознать – получается не сразу. Но выстрела не последовало. Осечка? Нет. На лице Дазая ни следа удивления. — Интересно, успевают ли люди что-то почувствовать, когда пуля прошивает им мозг..? — тихо бубнит тот, заглядывая одним глазом в темноту дула. Затем поднимает на напарника задумчивый взгляд. Почти по-детски наивный. Сердце навёрстывает пропущенные удары, разгоняя по венам зарождающуюся ярость. Чуя хватает Дазая за полы плаща. С силой прижимает его к ближайшей стене. Тот почти не сопротивляется. — Как это понимать? — почти шипит Чуя ему в лицо. — Если так сильно желаешь сдохнуть, я тебе сам могу это устроить. — Ох уж эти твои пустые обещания, — вздыхает он, драматично прикрывая глаза. — Прекрати вести себя как идиот! Дазай улыбается одними уголками губ. — Смерть от твоих рук была бы благословением, — продолжает он едва слышно, открывает глаза и долго смотрит. Самое отвратительное – осознание искренности его слов. И Чуе очень хочется ему врезать, но вместо этого он стягивает с подрагивающих рук перчатки и берёт чужое лицо в ладони. Под тёплыми пальцами кожа Дазая такая холодная – почти мертвец. Чуя приближает лицо и касается сухих обветренных губ своими. Целует осторожно, без напора, хотя знает – почти уверен – что тот не оттолкнет. Целует совсем не потому, что от прикосновений к прохладной бледной коже дышать становится легче, совсем не потому, что любит – впустить в своё сердце человека, ходящего каждый день по лезвию бритвы, было бы самой большой ошибкой. — Ненавижу тебя, — шепчет Чуя, прижимаясь лбом к чужому лбу. Губы Дазая искривляются в улыбке, Чуя не видит – чувствует. Почему целует, впрочем, и сам не знает. — Зачем? — спрашивает Дазай почти шёпотом, и Чуя отстраняется. У него нет ответа на этот вопрос. — Неужели я выгляжу настолько жалко, что Чуя таким образом решил меня подбодрить? — Дазай улыбается отвратительной улыбкой, и Чуя снова сдерживает желание ударить его, стереть эту глупую ухмылку. — Ты всегда выглядишь жалко, — фыркает тот, — ты, и твои попытки сдохнуть. Нет, Чуя никогда не сможет понять. Ни его самого, ни его беспечное отношение к жизни. — Зато ты всегда выглядишь восхитительно. «Ты» откликается глубже, чем Чуе хотелось бы. С такой формулировкой он почти готов поверить его словам. Он целует его снова, и на этот раз Дазай отвечает с бо́льшим желанием – сам углубляет поцелуй, одной рукой сжимает чужую рубашку, а другую запускает в копну рыжих волос. Дазай всегда целует отчаянно – словно в последний раз – и сегодня не исключение. Исключение – чувствовать на языке солёный привкус, а под пальцами, на щеках – горячую влагу. — Ты чего ревёшь? — мягко отстраняется Чуя, ловит его взгляд. — Что? — Дазай смотрит непонимающе. Моргает, касается пальцами кожи на щеках. Его лицо на мгновение становится непроницаемым, а после на нём проступает растерянность. Он не заметил, что ли? Чуя почти физически слышит, как у гениального Дазая вращаются шестерёнки в голове. «Жалкий», — думает Чуя, сжимая чужую ладонь – пальцы, неприкрытые бинтами. Затем снова целует – не даёт шанса оправдаться. Или напротив – даёт время придумать отговорку получше. Ему всё равно. Дазай всегда был отталкивающим, пугающим в своём равнодушии к жизни, в жестокости к миру и к самому себе. Но при этом, был настолько же по-детски притягательным. Лишний, никуда не вписывающийся человек – ни среди одарённых, ни среди обычных людей. В его душе дыра – огромная чёрная бездна. Она засасывает в себя всё, уничтожает всех, кого коснётся. До боли отвратительная, до скрежета зубов ненавистная. И такая знакомая. Можно делать вид, что её не существует, но она всегда там. Потеряешь контроль, поддашься её зову, и она поглотит – затянет тебя. «Не вглядывайтесь в бездну» — так говорят. Потому что, когда она начнёт вглядываться в тебя, ты будешь обречён. В глазах Дазая – глубокая бездна. И Чуя не может перестать смотреть.