Жест безграничной любви

      Служебная квартира, в которой Шисуи останавливался в те недолгие дни пребывания инкогнито в Конохе, выглядела совершенно ужасно. Холодные бетонные стены, на которые были наклеены какие-то пошлые обои в цветочек, скромная кухонька, комод и стеллаж на пару с неудобным жёстким диваном в гостиной, плоская измятая перина-футон и совершенно несочетающийся с ним громадный деревянный шкаф, а также стол со стулом в спальне. Порой мне казалось, что его обиталище в «Акацуки» и то должно выглядеть лучше, чем это. Так благодарила бравого шиноби Коноха за то, что ежедневно рисковал жизнью, шпионя в логове врага?       — Как глупо... — а ещё в жилище этом совершенно не было окон: всё компенсировали огромные широкие светильники — единственное, на что бюджет действительно был потрачен с умом. Так что вместо прекрасного весеннего пейзажа мне оставалось только рассматривать серо-коричневые подсолнухи на выцветших обоях. Кажется, Шисуи как-то говорил, что и в комнаты отступников в башне Пейна никогда не проникало солнце.       — Та-дам! — из-за плеча вынырнул юноша, державший в руках две керамические кружки: напиток в них был столь горячим, что пар, клубясь, устремлялся вверх. — Купил по дороге в Стране мороза, — разнося за собою приятно-терпкий шоколадный аромат.       — Спасибо, Шисуи, — я осторожно приняла одну из порций, стараясь не обжечься и в то же время греясь об исходящий жар. Характерный оттенок какао лёгкими пузырьками пробивался сквозь забавные маршмеллоу в форме сердечек.       На самом деле Шисуи не было «по пути»: из Амэгакурэ при желании можно было добраться напрямую в Страну огня, в то время как шиноби выдвинулся сначала на северо-восток через деревни Травы и Водопада и, только добравшись до той самой Страны мороза и убедившись, что за ним точно нет хвоста, мог развернуться обратно на юго-запад. Такие витиеватые маршруты были продиктованы нуждами конспирации, но порой мне казалось, что виной стали обыкновенные тараканы в головах у Совета старейшин: Учиха Мерцающий был быстрейшим шиноби на континенте и вряд ли даже Зецу со скоростными перемещениями через слияние с землёй смог бы его догнать.       — Като-тян, как тебе? — спросил, спустя долгие минуты, которые мы оба просто молча ждали, когда же заветное какао подостынет. Поняв, что беленькие маршмеллоу окончательно растворились в молочно-шоколадной жидкости, я неловко отпила глоток.       — Вкусно, но очень сладко.       — Понял, тогда в следующий раз скормлю тебе сердечки отдельно, — лукаво, как и всегда, прищурился юноша.       — Шисуи! — а я привычно толкнула его в плечо.       Наши отношения были очень, очень странными. Нет, в том, что отношения всё-таки были, сомнений не оставалось: мы прогуливались за руки, когда под хэнгэ изображали какую-то парочку гражданских, обнимали друг друга при встрече и прощании, изредка даже целовались. Если бы случайный человек вдруг узнал о наших тайнах, ему даже могло бы показаться, что Шисуи — спустя много лет, отданный мне Мангёкё Шаринган и бессрочную миссию S-класса в организации головорезов — наконец добился взаимности. Но всё было несколько сложнее.       — Като-тян, — допив какао, мы переместились на этот скрипучий и невероятно твёрдый, почти каменный диван.       Шисуи же мягко обнимал меня со спины, окружая кольцом рук. Больше ничего не происходило. Иногда он вздыхал тяжко — и тогда у меня на мгновение начинало колоть в груди — объятия становились крепче.       Мы не разговаривали. Только Учиха приглушённо звал меня по имени.       «Что же случилось?» — а я терзалась в догадках, не смея произносить ни слова вслух: потому что когда-то очень давно поклялась, что не спрошу о том, что за жизнь он живёт «по ту сторону».       — Като-тян... — выдохнул в самую шею.       Что же так гложет тебя, Шисуи?       Мы виделись слишком редко, чтобы эти странные отношения, начавшиеся с поцелуя в резиденции Кагэ, хоть как-то и куда-то двигались — хорошо, если раз в сезон, а порой и реже. Пара-тройка дней моего «отгула» со столь важной миссии по охране племянницы даймё — просто кость, брошенная Хирузеном учиховскому псу. Но даже так мы ценили время, проведённое вместе, стараясь потренироваться в гэндзюцу, как в старые добрые, шутя и смеясь, передразнивая друг друга. Однако сейчас даже настольная игра, которую мне одолжила Тэруко, одиноко стояла забытой на журнальном столике.       — Като-тян... — а часы всё так же назойливо тикали с кухни.       — Шисуи, — и я не выдержала, сдавшись в своей моральной борьбе, — что с тобой? Если я могу чем-нибудь помочь...       Только бы ты не нёс это бремя в одиночку.       — По... — начал и тут же оборвал фразу, — нет, ничего.       — Шисуи.       — Поцелуй меня, пожалуйста.       Хоть просьба и полоснула ножом по сердцу, я не подала виду и развернулась к нему лицом. Чёрные бездонные глаза, в которых плескался океан болезненных и невысказанных эмоций, молили о том единственном, что я не могла ему дать. «Когда-нибудь, когда я исчезну, Тэруко подарит ему достаточно любви», — оправдывала собственное малодушие. Пухлые губы Шисуи были поджаты, хоть он, наверняка, и сам того не замечал: юноша мог расслабиться и не носить извечную маску лишь наедине с несколькими людьми, и я — среди них. Это был первый раз, когда целовала я, а не он: раньше достаточно было просто податься вперёд, навстречу импульсу, а теперь этот глупый трюк не работал. Но как я могла отказать, когда он практически молил?       Поцелуй длился долго: поначалу Шисуи даже не реагировал, будто бы и не сам попросил, а затем сорвался, точно оголодавший зверь. Языки сплелись — даже отчаяннее, чем тогда, после совета у Кагэ. Жарко. Душно. Я старалась урывками хватать воздух, совсем позабыв о том, что следовало дышать через нос. Юноша же распалялся сильнее: ладонями скользил по плечам, спине, затылку, кончиками пальцев продавливал кожу.       — Д-достаточно! — а потом оттолкнул резко, когда, сам того не заметив, задрал подол моего платья и почти проскочил под хлопковые складки. — Прости, я увлёкся…       Его взгляд искрился желанием. Так красиво.       — Шисуи, — и тогда я намеренно сказала то, против чего даже он не смог бы устоять, — я хочу тебя, — положив руку на уплотнившийся бугорок между его ног.       Бугорок стал больше.       Куда я растеряла всю скромность? Оставила в прошлом мире? «Кошмар! Он же решит, что я опытная, хотя на самом деле всё с точностью наоборот!» — разум почти вернул контроль над телом, заставляя стыд и неловкость перекрыть пошлые мысли, как разом вдруг земля ушла из под ног.       — А-ах! — и очутились мы уже на расстеленной в спальне сероватой перине. Она была столь тонкой, что спиной я практически ощущала жёсткость пола. Обоняние улавливало характерный тростниковый запах татами.       — Като-тян… — Шисуи навис надо мной: мускулистый, плечистый — в лучших традициях женских фантазий. Его единственный живой, не закрытый повязкой глаз обратился в полумраке комнаты блестящей чёрной точкой, которая мелко подрагивала.       Он изучал меня жадно и спешно. От волнения на полпути даже подключил Шаринган: красный огонёк призывно горел, пока смоляные томоэ в нём лихорадочно крутились. Запоминал. Старался высечь в памяти каждую мельчайшую деталь, прежде чем рискнуть коснуться, каждый фрагмент…       не моего тела.       Осознание заставило машинально отвернуться, чтобы взор как назло упал на разметавшиеся по подушке длинные локоны. Чужие локоны.       Я не наносила веснушки с утра и не капала дрянь, изменяющую цвет глаз, но эффект их длился несколько дней, а ещё эти рыжие волосы… Я была не я, я была Тэруко. «Интересно, потом он будет так же спать с ней?» — всплыла совершенно неуместная сейчас мысль.       Потом, когда я исчезну из этого мира, он так же будет с ней?       — Като-тян, — позвал мягко Шисуи. Я не ответила. — Като-тян, не плачь.       — Я не… — а действительно: плакала.       — Не думай о всяких глупостях, — он прислонился своим лбом к моему: мучительно нежно.       — Откуда ты знаешь, о чём я думаю?       — Потому что я люблю тебя. И знаю все твои повадки, все, — он опустился чуть ниже, чтобы губами скользнуть по шее: от внезапного прилива жара кулаки сжали простыни, — все, — а он и не думал останавливаться, проложив путь к ключице, — все до единого, Като-тян.       Улыбался. Этот кот улыбался лукаво, но в то же время от усмешки его веяло невероятным теплом.       — Покажи мне.       — Показать… что? — я не понимала, намекал ли он на то, что стоило окончательно избавиться от платья, или же в словах было заключено что-то ещё.       — Покажи то, какой ты была в своём мире. Покажи мне себя.       Себя?       — Себя настоящую.       — Ты имеешь в виду… — просьба была столь неожиданной и сумасбродной, что я не могла поверить в её истинность.       — Да, наложи на меня иллюзию.       Этот сумасшедший действительно желал оказаться в частичном гэндзюцу? Учиха Мерцающий, которого не мог обмануть даже искусный в таких техниках Итачи, сам попросил быть пойманным?       — Като-тян…       — Постой, это… — глупо, опасно и бессмысленно! А если я сделаю что-нибудь ещё, пока ты ослабишь бдительность?       — Като-тян, пожалуйста… — однако этот паршивец слишком хорошо знал, за какие ниточки стоило подёргать, чтобы получить желаемое. — Я хочу любить тебя.       Не до конца сознавая происходящее, я всё же подчинилась его просьбе и активировала Шаринган: так, чтобы не видеть мешавший сейчас ток чакры, но деликатно и ненавязчиво, точно вуалью, перекрыть прежний образ.       Волнистые блондинистые локоны и голубые — совсем не похожие на учиховские — глаза. Никаких татуировок или веснушек на лице и ни единого шрама на теле.       Шисуи застыл, точно парализованный от избытка чувств, а потом лишь выдавил на выдохе:       — Ты очень красивая.       Немое обожание и невероятная преданность, запечатанные благородным, почти рыцарским жестом: он поцеловал кончики моих волос.       Неведомый ранее разряд проскочил вдоль позвоночника: растворяясь где-то в тягучих замутнившихся мыслях. Хотелось, чтобы он касался меня по-настоящему.       Я закусила губу — юноша сглотнул нервно, но действий никаких не предпринял.       — Ш-шисуи, — шёпот: голосом, от которого я за столько лет уже отвыкла. Обманчиво-скромный. Но этим и дурманящий.       И он отбросил роль благовоспитанного рыцаря.       Впивался поцелуями в кожу, оставляя горевшие огнём разводы, надкусывая зубами, а затем зализывая вину. Я не понимала, где бродят его руки, но книзу всё сильнее приливала кровь: становилось нестерпимо. Хотелось скорее сделать что-нибудь с этим мешающим зудом.       — К-като-тян… х-ха… — оказывается, Шисуи успел снять рубашку. Одежды на мне тоже больше не было. Медленно он прошёлся по груди: будто сдерживался. — Это… ха-а… последний момент, когда я могу остановиться.       Ты такой болван, Шисуи!       — И правда, — я, что, сказала это вслух? — Но я серьёзен. Если ты не хочешь или передумала…       Не выдержав столь томительного ожидания, я сама толкнулась ему навстречу.       — Достаточно красноречиво? — удивительно, но силы на колкости всё ещё оставались.       — Более чем, — а он вновь лишь улыбнулся и оставил поцелуй на виске. Отвлёкся ненадолго — что-то зашуршало внизу, шаркнуло, точно порванная упаковка, а затем Шисуи вновь вернулся ко мне. — Като-тян, — позвал по имени, — я люблю тебя, — и наконец заполнил, словно пазл, часть, что так этого жаждала.       Я не помнила, что было дальше. Непривычные неприятные ощущения довольно скоро потонули во влажной неге и ритмичных движениях, которые уносили за собою всё — страхи о прошлом, сомнения о настоящем, переживания о будущем. Не было больше ничего: только мы вдвоём.       И я повторяла его имя бесконечно, молясь, чтоб вместе с тем не прорвались наружу желания отчаявшегося сердца: я тоже хочу любить тебя, Шисуи.