Нумер Ации

      Пробуждение из холода показалось Дазаю самой неприятной вещью, которое только приходила в его, проснувшийся от долгого сна, мозг. Каждая частичка его кожи ощущала это зудящее покалывание и невозможность пошевелить хоть одним пальцем даже на миллиметр, на сантиметр думать не стоит. Только векам глаз удалось полностью раскрыться и увидеть перед собой только запотевшее стекло, покрытое мелкими трещинами и инеем, будто его специально красили для запоминающегося пробуждения. Где-то на задворках мыслей пробежало кое-что странно, больше проходившая на идею, и эта "идея" в голове не несёт смысла, который бы хотелось осознать. "Идея" с содержанием лёгкого страха, от этого всё тело сразу упало в напряжение, а сердца застучало так громко, что Дазай с лёгкостью мог услышать этот стук в своих ушах, будто он разносится где-то поблизости.       Пока Дазай пытался восстановить фокус своего зрения и пытался настроить мозг на хорошую работу, он увидел над стеклом несколько размытых теней, что склонились над ним, будто в изучении или в интересе. До ушей доходили тихие обрывки фраз, которые Осаму не мог разобрать, если бы даже захотел это сделать. Фокус его слуха не был точным, особенно после неприятного пробуждения, которое всё ещё действует на его неподвижном теле. Он до сих пор видел над собой эти тени, одна из них даже постучала по стеклу, будто проверяя на прочность. Или же узнать, есть ли кто-то живой в этой морозильной капсуле с человеческий рост.       Кто-то громко крикнул, но слова не дошли до Дазая, дошла только эта звуковые вибрации, которые резали его уши даже через толстое стекло и прочный материал. А после его чуть ли не снесла мощная звуковая вибрация, она заставила его нахмурить тонкие брови и сузить карие глаза от неприятных ощущений, что пробежали по его внутренностям и по поверхности кожи под одеждой. Но эти ощущения пропали быстро, что вывело его из колеи, но вывело не только это, в основном это было неожиданное падение лицом прямо на металлический пол с какими-то разбросанными железными балками. Дазай открытия крышки не ожидал, не ожидал падения и не ожидал боли, которая запоздала пришла к нему.       Чьи-то ноги около его головы, около его лица. Юношеская поступь, юношеская уверенность и бесстрашие, так как никто бы не подошёл к человеку на полу, который только что выпал из морозильной капсулы в каком-то странном месте, точнее, в какой-то старой лаборатории, совершенно непригодной для дальнейших исследований. Но было несколько силуэтов, а не один, где же тогда... — Он живой? — Эхом разнёсся грубый, видимо, девичий голос. Теперь вопрос о количестве отпал. — Не хочу возиться с трупом.       Девочка, в чьём поле уверен Дазай, с той же уверенностью и с той же лёгкой поступью бегуна, подошла к тому неизвестному, кто уже недолгое время стоял около головы в своих грязных тёмных поношенных ботинок до щиколотки. Уверенность в том, что эти неизвестные – оборванцы, маленькие нарушители спокойствия, из-за которых Дазай чувствует эту боль на своём лице. На лице, которое забыл, словно не видел, как вампир в фантастических романах детства. Вампир и разорители надгробий – пришла, в функционированый мозг Дазая, мысль. — Да живой он, глаза открыты и хмурится, как идиот. — Эхом раздался ответ юношеским уверенным голосом с чертами более взрослого, а лёгкая хрипотца подтолкнула на мысль о лёгкой форме простуды. Только увидел, но в речи уже оскорбления.— Поэтому расслабься, возиться не придётся. — Ну и слава Ации, сестрёнке тогда не придётся прятать такое большое тело. Я читал, что нечто крупное спрятать сложнее. — Третий голос, на этот раз писклявый и слишком детский. И снова оскорбления, сразу понятно, что некому воспитывать. И у Осаму не крупное тело, он просто высокий.       Слух Дазая восстановился до нужных настроек, он слышал каждое слово, адресованное ему и его неподвижному телу на твёрдом и ледяном полу заброшенной лаборатории. Ни звука работающих устройств, ни звука других голосов, ни звука снаружи, ни малейшего шороха от ветра или от передвижения какой-нибудь букашки. Хотя за время такого сна в подобном месте он забыл природу, забыл солнечный свет, забыл свежий воздух и даже то, что вообще есть другие люди помимо него самого. И первые люди, которых встретил Дазай по пробуждению– какие-то оборванцы без совести и без фильтра речи. За такое во времена Дазая могли ремнём по губам дать, что онемеют мгновенно. — Это и так логично, глупый ты дрыщ. Твои псевдонаучные книги – дерьмо, которое ещё поискать надо. — Резко ответил тот же юношеский голос с крупицей хрипотцы. — Ты сам не лучше, Чуя. Заткнитесь, давайте решать по поводу этого...отморозка. В буквальном смысле.       Дазай Осаму, слушая диалог между тремя оборванцами, исказил своё лицо в эмоции смирения и обиды. Он никогда не думал, что его обидят слова детей, которые думают о нём, как о отмороженном недотрупе, лежащим без движений на полу и ждущим, как распорядиться судьба о его жизни, которая так просто не собиралась заканчиваться. Как же хотелось встать, как же хотелось ощутить стопами твёрдость поверхности земли, сделать новые первые шаги, но так, чтобы не почувствовать лицом боль и не почувствовать синяк в любой части тела.       До слуха Осаму дошли не слова, дошла та тишина, в которой он постоянно был, но эти ноги всё ещё были около его головы– единственное доказательство, что он не один. В функционированном мозгу засела навязчивая мысль о том, что в головах этих детей роются мысли и идеи по поводу него. Он мог представить в своём скупом воображении их хитрые, чумазые от сажи и грязи, лица. Эти глаза, потухшие от жестокого мира, которые в задумчивости устремлены на него. Стадо, нет, многомиллионное войско мурашек пробежало по его неподвижному телу со скоростью в миллиметрах в секунду. Так и хотелось сказать, чтоб перестали , но горло будто заледенело, будто была какая-то пробка, что мешает даже пискнуть. Поэтому Дазай лежит на полу, как рыба на суше далеко от воды, с приоткрытым ртом в попытках заговорить, но все они провальные.       Но пока Дазай совершал свои провальные попытки произнести хоть слово, а три юнца обдумывают решение по поводу тела на металлическом полу лаборатории, где-то в извилистых тёмных переулках коридоров раздалось громкое эхо десятков шагов, торопливых и одновременно твёрдых. Эхо механических голосов, тихих команд и звук перезарядки огнестрельного оружия. Троица напряглась, острый взгляд серого и голубого глаз Чуи устремились к непрочной металлической двери с заметной ржавчиной. Он точно знает, кто это был. Но Дазай, услышав этот звук и лёжа на полу, не понимал, что это были за люди, которые тоже нашли это место, как и эти три оборванца, они странно затихли и странно замерли. Тот, кого назвали "Чуя", тихо выругался на каком-то неизвестном языке, на первый слух, но точно было понятно, что слова нецензурного подтекста. Те неизвестные с оружием приближались, шаги становились всё громче, как и их эхо. Хоть Дазаю и было не понятно, кого он ещё может встретить после своего пробуждения, но даже так было понятно: они пришли не с миром, зато не с пустыми руками. — Ces putains de voitures vout même arriver ici.— Немного хрипло, но тихо и с долей раздражения выругался Чуя на...французском языке. Хотелось бы знать, что тот сказал, но, наверное, даже два его товарища не поняли, какое содержание было в этих словах, сказанных с ужасным акцентом. Словно сам учился, Дазаю это резало уши. — Мин, Алин, берите идиота за руки и ноги, мы уходим отсюда. А то эти машины нас живьём сожрут.       Те самые "Мин" и "Алин"так ничего не ответили, они просто стали серьёзнее, решили промолчать. А Дазай понял, что сейчас его высокое тело без движения куда-то понесут три оборванца с хилыми ручками, чтобы быть подальше от этих "машин". Про какие машины речь? Неужели в этом будущем, через сто лет после настоящего, настолько всё плохо? Получается, что...       Мысль закончена не была, все трое с резкими толчком подняли высокое тело Дазая наб этим твёрдым металлическим полом м большим количеством ржавых обломков. То ощущение дискомфорта сразу ушло, но сменилось удивлением и ещё большим дискомфортом, так как эти трое оборванцев несли его так небрежно через запасной выход и лестницам, что по пути Дазай думал, почему его тело всё ещё в таком состоянии. Из-за небрежности Осаму ударился головой об перила очередной лестницы, ведущей вниз; из-за громкого топота их маленьких ног в грязной обуви, их легко могли бы услышать те "машины" с оружием. На лице Дазая отразилось всё, что он хотел сказать в этот момент. ***       Он был связан. Его так просто связали дети, которые не знали, что такое здоровый образ жизни, зато хорошо знали технику крепкого узла на верёвках. Всё было связно настолько крепко, что Дазай не чувствует рук и даже своих длинных ног.       Его глаза оглядываю пространство. Улица, вокруг много заржавевших гаражей и обломков металлического мусора, несколько свежих костров и маленькая самодельная площадка для игр. В голове сразу становится понятно, что это лагерь сорванцов, маленьких сорванцов, которые так нагло украли его из заброшенной лаборатории.       Дазай не знал, какой сейчас год, он не знал, в какое время будущего он попал, но точно понял, что здесь не всё так сладко, как он представлял себе в голове, ложась в ту капсулу. Раз здесь много сорванцов, пристально смотрящих на него с подозрением и опаской с металлическими железками в руках, то это время не было похоже на долгожданный сладкий леденец, а на мышеловку, в которой нужно постараться, чтобы не попасться(учитывая, что в лаборатории те сорванцы убегали от "машин).       Это будущее, которое никто себе и врагу не пожелает, по крайней мере, он так думал в своей голове, до сих пор не в силах разговаривать должным образом. Его связкам нужно дать время, много времени.       А пока он замечает, как тот грубый мальчик, вроде названный Чуей, держит в руках его паспорт, внимательно рассматривая каждую надпись там своими острыми – серым и голубым – глазами. Всё-таки один сорванец умеет читать, а все ждали, как подчиняющаяся стая, его вердикта и хотя бы одного слова. Но Чуя молчал, недоверчиво хмуря брови и суживая глаза, будто увидел бред, который существовал в реальности.       Чуя смотрит на него в какой напряжённой тишине, в которой Дазай хочет провалиться под землю или лечь обратно в капсулу, отмотать время назад и больше не принимать глупых решений. Чуя с тихим стуком закрывает потрёпанный паспорт, кладёт его в карман своих поношенных джинс, и отдаёт молчаливый приказ жестами какому-то пареньку, что сидел поверх одного из хламов, а тот лишь кивнул, даже не отвечая теми же жестами.       Дазай не понимал французский язык, тем более не понимал язык жестов, поэтому остаётся лишь делать предложения, о чём разговаривали сорванцы и что те задумали в своих маленьких мозгах.       Дазай чувствовал, как от напряжения его тела натягиваются верёвки, от этого его дискомфорт был очевиден даже со стороны под внимательным взглядом детей вокруг него. Эту тишину нарушил только механический ворон, каркнувший в небе прерывистым и сломанным образом, будто его давно не чинили, поэтому он летал так, будто был готов упасть на его голову.       Что происходит в этом будущем? Здесь животные механические, словно всё живое хотят заменить роботами, словно они какой-то ненужный материал.       Но после тот паренёк, что сидел на груде хлама в своём потрёпанном балахоне и с тканью, прикрывавшая его юношескую грудь, слезает с этой груды и вытаскивает складной острый нож из кармана балахона. Он идёт прямо к Дазаю, медленно, словно он поймал добычу для предстоящего ужина на весь лагерь детей.       Теперь эта ситуация кажется ещё хуже, чем была до похищения его из лаборатории. Под напором этих взглядов, под тяжёлым взглядом Чуи и под тяжёлым запахом смазки для починки механизмов, Дазай чувствовал, будто прирос к этой пыльной земле, пока сидел. Под таким напором легче всего заговорить даже немому, а слепей станет зрячим, а не умелец за один час выучит квантовую физику и построит атомный реактор без инструкции.       А потом лезвие около шеи, холодный металл слишком ощутим чувствительной кожей Дазая после долгого нахождения в замороженном виде. Мурашки один за одним пробегают по шее, отдают в челюсти и вниз по спине по позвоночнику, а дальше в ноги, крепко связанные старыми верёвками. Этот мальчик был позади него, стоял опасно, будто по команде Чуи был готов прирезать сонную артерию и вырвать кадык. Но он ничего не предпринимает. Чуя молчал, не отдавал приказы, а просто наблюдал своими орлиными глазами за неудобством Дазая.       Рядом с Чуей те самые Мин и Алин, возвышались над Чуей, как два охранника высокого класса, готовые преданно и во веки веков охранять своего главаря. Было забавно, что Чуя был низким и с виду таким хрупким на фоне высоких и отчасти крепких детей, но раз он главный, то это перестаёт быть забавным, ведь от этой маленькой фигурки, от этих рук и от этой гордой позы исходит какая-то сила. Иначе бы у него не было той власти, которая есть над этими сорванцами. В голове вопросов много, но ответа так и нет. — И почему он молчит? Как я прочитал из книг, заключённые должны быть в испуге и требовать отпустить их. — Заговорил мальчик рядом с Чуей, по голосу знакомый, вероятно Мин. Мин поправляет очки без стёкл на носу, кода те съехали по переносице. Делает вид, что самый умный, таких можно много повидать за всю жизнь. — А этот даже не шевелится, хотя Рин... — Хватит глупых разговоров, не все должны действовать так, как в твоих глупых книжках. — Мина прерывает недовольный голос Чуи, хотя это можно учесть как "псевдо недовольный", ведь в глазах даже нет жёсткости. Зато в них ясно видно недоверие, и это недоверие к Дазаю. — Сейчас у нас больше преимуществ, он не сможет выбраться.       Дазай выгибает бровь, но из-за нерабочих связок, он не может высказать что-нибудь колкое. Это всего лишь дети, какие у них преимущества? Он выше их в два раза, а они выглядят как вооружённые скелеты из видеоигр, которых легко разломать с одного удара меча. Они не тянут на вооружённую армию Королевы, больше на подземных скелетов, что появляются лишь ночью и умирают при свете солнца. Дазай понимает, это почти что прямое оскорбление, но ему так виднее. — Верно. Рин крепко завязал верёвки, он не сможет выбраться. — На этот раз продолжила девочка, по голосу можно понять, что эта та самая Алин. Она возвышалась над Чуей и Мином, как скала, зато худющая и больше походившая скелет под этими грязными балахонами, с спутанными грязными волосами и этой дерзостью в глазах, будто она выше Дазая, но не по росту.— Кстати, а это кто вообще? Что ты узнал из той книжечки?       Лезвие ножа всё так же неподвижно рядом с кожей шеи, этот мальчик держит оружие крепко без колебаний, словно в детстве играл с ним вместо привычных игрушек. Вероятно это тот самый Рин, тот, кто и узел крепкий завяжет, и убьёт без колебаний по одному лишь жесту рук. Только почему по жесту, неизвестно.       Дазай внутренне сморщился, он никогда не слышал, чтобы важный документ называли небрежно "книжечкой", будто это издевательство, либо же она в глаза не видела ничего, что Дазаю кажется обычным делом. Что кажется ему обычной вещью. На то они и сорванцы, чтобы бегать по улицам, воровать, носить что попало и быть грубыми с каждым проходимцем и решать всё по понятиям. Во времена Дазая таких называли просто – гопники. И сейчас он увидел их маленькие версии в неизвестном для него времени и пространстве. — Во-первых, его зовут Дазай. — Чуя назвал только фамилию, на что сам Дазай сузил глаза. — Во-вторых, фотография ужасна. — А это было грубо, Дазай долго поправлял причёску перед, лишь бы всё было модельно, а фотограф подгонял и требовал быть быстрее. — В-третьих, он слишком старый, должен был давно умереть и разлагаться в земле. — Тут Дазай приглушённо хмыкнул, капсула спасла его от этой участи.       Чуя тихо цокнул, смотря то на Рина, то на Дазая. Чуя каким-то жестом рук отозвал Рин, мальчик убрал лезвие ножа от шеи Осаму, что тот мысленно вздохнул с облегчением. Наверное он понял, что в таком состоянии не принесёт им бад. Пока что он будет жить и его кровь не польётся на этой грязной земле, опасность обошла его стороной, как и удача. Дазай бы не хотел умереть в таком...преклонном возрасте, не повидав будущего, ради которого добровольно лёг в ту капсулу по юношеской глупости. — А на сколько он старый? Сколько ему лет? На вид ему больше двадцати не дашь. — Мин пожал плечами, его растерянный взгляд сначала был на Чуе, потом перешёл на молчаливого Дазая на земле. А Рин стоял рядом, как молчаливый страж.       Дазай мысленно благодарил, что его внешняя красота осталась красотой, а не сморщенной тряпкой. — Недавно исполнилось сто двадцать лет. — Чуя ответил без удивления, скорее с усмешкой, подчёркивая насмешливыми тоном голоса возраст, говоря по слогам цифры.       У всех детей не было удивления от этой новости, на их лицах появились улыбки и кто-то сдерживал нарастающий смех, будто им сказали что-то смешное, а не говорили о такой важной вещи, как возраст. Особенно в данном случае. Но потом смех всё же разразился по всей территории их импровизированного лагеря.       Дазая теперь окружал детский смех и эти косые взгляды.       Сам же Дазай приоткрыл рот от поражения, он недоверчиво повёл брови вниз и его глаза пылали недоверием. Не могло же пройти сто лет. Ни десять, ни двадцать, ни даже пятнадцать, Дазай спал сто лет и его находят сорванцы. Всё оказалось куда критичнее, чем он думал, не такого он ожидал в свои двадцать лет, когда согласился на этот эксперимент, лишь бы пропустить экзамен по особенной части уголовного права в университете и не идти сдавать на права в автошколу по причине: родители так захотели и что важно иметь машину, а Дазай всегда делал всё им назло. И сейчас он застыл, как в той капсуле, смотрел в грязную землю с камнями и мелкими железками, пытаясь поразить внутреннее смятение, но это смятение начало расти в панику и тяжестью отдавала в грудь.       Он не мог сказать, чтобы они заткнулись, будто ему на шею надели кандалы и пригрозили, что отрубят голову при малейшем звуке из рта. И он явно не мог смириться, что над ним смеются, что он попал в неизвестное будущее, что ему уже не двадцать, что он впервые не знал, как поступить.