Татария

— Султан Гимаев. — Здесь. Впервые услышав имя, Свят подумал — приснилось. Потом подумал, что это поле непаханое для упражнения в остроумии и напоролся на ехидный взгляд, который черным по белому предвещал смертную казнь, если Гордеев откроет свой печально известный рот. Но никто его не останавливал, а читать знаки судьбы, ну это к Илоне. Это она таро перед колком по анатомии раскладывает, пусть она сигналы из космоса и принимает. Так вот. Сулейман местного разлива, оказался задачкой не на один раз. Свят, никогда в жизни не встречавший равного соперника, столкнулся с глухой стеной казанской отбитости и почти разбился о скалы татарского мата, потому что узкоглазый че-то ему предъявлял на своем нерусском с такой задорной лыбой, что хотелось харкнуть ему в лицо. Но хамлом трамвайным на их потоке был Сука Рязанцев (имя у него было, но кличка прижилась из-за сучного характера и не менее склочной личности скандалиста, мудилы и любителя прийти на пару бухим). На вид приличный и тихий мальчик из третьей столицы, смазливый до одури (у них вся группа на него заглядывалась, а девчонки липли), по факту почти гопота с района. Особенно когда на корты садится и курит перед корпусом физ-ры. Тактильный, видать от природы, Гимаев нихера не выкупал, а если и выкупал – активно прикидывался, что сиськи третьего размера не интересуют его. Короче. Девчонкам он нравился. Парни его почему-то уважали. Не ясно за какие заслуги, но возможно личина рубахи-парня давала ему какой-то буст. Ну или дело было в том, что его знала вся общага на Первомайке (тоже загадка дыры, если подумать). Не нравился он только Гордееву, судя по ощущениям. И Родине с Тохой. Потому что, очевидно, не ценил родиновские сиськи, что с каждой парой все больше выглядывали из выреза. А Тоха… вернее, Анатолий Владимирович (трудно называть официально того, кто полпары курит в окошко, скидывает студентов, как горячую картошку на всех и каждого, а еще использует «блять» для связки слов в предложении)… Гимаев его как-то перед деканатом подставил, пожаловавшись что тот прогуливает собственные пары, с тех пор Султана Сулеймана стабильно раздевают для аускультации на каждой паре. Ну так, чтоб помнил, что Тоха злопамятный. — Моя грудь не кусается, — доброжелательно скалится дитя турецкого сериала. — Ты можешь положить на нее руку полностью, Гордеев. Сиськи, справедливости ради, у него и правду подкаченные, красивые, из девчонок облапать его решились только Ирка да Ума. Но Ума это… Тот еще персонаж. Бесполое нечто с какой-то деревни в Алтае. Все, что о ней знал Свят – что она с шести лет рубила головы курицам и гоняла летом лису с огорода. Ну еще, что она дружка Суки. — Так не терпится чтоб тебя обласкали, Сулейман? — А тебе так не терпится стать моей Хюррем, что ты все лезешь и лезешь? — грудина вибрирует, а чужой довольным тон кусает за бок серым волком. — А не слишком ли смело? Признаешься при всем честном народе. Мне казалось хотя бы в туалете НИЦа должны звучать такие слова. Короче. Ира Свиридова выдала как-то емкое: борьба была равна, боролись два говна, — и Свят почти готов был с ней согласиться. — А ты хочешь уединиться? Фиолетово-серые узкие глазки напротив сияют: — С тобой? Да просто жажду. Только учти, что коленки в кровь стирать тебе. — Извини, бро. У кого волосы длиннее, тот и сни… — Гимаев, Гордеев. Бля… брачные игры с гондоном и не на территории больницы, — Тоха дергает уголком шрамиванных губ и хлопает себя по карманам халата в поисках сижек. — Все остальные продолжают тренироваться. Через пять минут вернусь, проверю какой херней страдали. // Валяли дурака на поле университетской фаллометрии они курса до второго. И Свят предпочитает думать, что это не Гимаев, такой весь из себя пиздатый и святая добродетель, притянулся к нему магнитом перед экзаменом по гистологии в январе, а охуенность Гордеева взяла свои бразды. Левое и правое яички, задумчиво обозвала их Ира в курилке. У нее тогда были отвратительные ментоловые сижки, от которых тянуло блевать в мусорку перед корпусом нормальной анатомии. От Сулеймана Челкастого тянуло лазаньей с Партизанской, столовая там дешевая, а вкусно, как дома. /хотя, как дома, Свят почти забыл. Мама прекратила готовить что-то и перешла на доставку и рестораны еще когда Гордеев был соплей из девятого класса/ — Ты на сестринское пойдешь? — Султан пихнул его тогда локтем, в проулке между корпусами была злая вьюга, а в зеленой парке и халате поверх майки было неуютно, пальцы закоченели, а кофе из автомата в стаканчике, покрылся тонкой пленкой будущего льда. Хули он с этими двумя выперся курить? Да не важно уже. — Слушать нашего маразматика про Фремингемское исследование в сороковой раз? — дед на какой-то из стадий деменции и Паркинсона, если судить по тому, как тряслись его руки, явно преследовал какую-то извращенную цель, из занятия в занятие рассказывая одно и то же, как заезженная пластинка. Кто-то поумнее свалил еще с первых пяти пар по сестринскому, явно решив, что маразм будет цвести букетом дальше. Не ошиблись. — Просто мечтаю. Лучшее времяпрепровождение в четыре часа дня, перед физкультурой. — На которой ты не появляешься уже месяц? — Гимаев, зачерпывая кроксами, обернутыми в тройной целлофан бахил, снег, направляется к ступенькам корпуса. Ирка благополучно свалила еще минуту назад, а Свят и правда не понимал чего остался и продолжал торчать. — Мелочи жизни, все нормативы я все равно когда-нибудь сдам, — легкомысленное обещание, которое могло аукнуться ему на теоретическом четвертом курсе, когда бы выяснилось, что физ-ру Свят любил и в рот и в жопу на протяжении последних лет обучения. Но это так, возможное будущее и проблемы будущего Свята. Охранник провожает их парочку кислой рожей и не менее кислым взглядом. Говорят, на днях он подшутил над малышами, что только-только попали на курс гистологии, мол, раздевалка закрыта, пёхайте без шапок и курток до метро в халатах и летней сменке, в минус десять, по морозу. Кто-то кому-то настучал, выговоры и выводы были сделаны сами. Но Свят не об этом. Общий гомон, перваки, что птенчиками сгруппировались на втором этаже перед анат кабинетами где валялся Имхотеп тринадцатый, у которого из опознавательных мужских признаков остались яички размером с горох и скукоженные вены в паховой области. Скелет неизвестного вонял формалином и не внушал страха. В отличии от настоящего трупа, к которому студентов не подпускали с недавних пор. Там было что-то громкое, странное и фигурировало таинственное видео с зонтом. Гордеев не был любителем чернухи и подробностей мутной истории знать не желал. Куртка отправилась в спортивную сумку, а ноги вслед за татарчонком. Начало их общения случилось самопроизвольно, как большой взрыв или партеногенез у комодских варанов. Это Свят знал точно. // Через три месяца дружбы он обнаружил себя сидящим на чужой койке в общаге. Соседа, с которым Гимаев делил комнату, не наблюдалось. Только покрывающиеся в чайнике плесенью пельмени (а зачем их так варить, Свят так и не понял) и разбросанные на второй койке вещи, кричали о том, что тут кто-то еще проживает. — Тетя чак-чак по почте прислала, — доставая из закромов родины пластиковую упаковку, по-домашнему проинформировал челкастик. — С чаем будешь? Клетчатые шаровары, которые явно носил еще какой-то дальний родственник Сулеймана, и застиранная футболка с ЛДПР, тоже явно спизженная у кого-то из родни. Аляповатый и чуть заспанный, Султан неожиданно оказался… таким родным? Как Колян, который сейчас учится в МГУ и который звал Свята к себе перекусить перед ушу. Или это была эра джиу-джитсу? В голове мешается вся школьная программа вместе с биохимией и циклом Кребса. Пересдавать эту залупу не хочется, а надо. Раскрытый на коленях учебник и ноль понимания по Фаренгейту. — Свят? — Угу, — на отъебись соглашается он. Чак-чак не был его приоритетом, он тут скорее за объяснением по поводу гликолиза и глюконеогенеза. Кто вообще знал, что последний происходит в печени, а не в мышцах?! — За «угу», ебут в углу, — философски выдает Султан и толкает его коленом, падая на край скрипучей кровати. Та натужно плачет, но не сдается. Второй чайник закипает на рабочем столе, а чак-чак режется канцелярским ножиком. — Тогда снимай штаны, — поймав волны бесоебства и обхватывая чужую ногу ладонью, мурлычет Свят. — У кого волосы длиннее, тот и за девчонку, забыл что ли? Султан хмыкает, дергает уголками губ и оставляет нож, гордо торчать в еде. — А мне казалось, что… — он понижает голос до заговорщического шепота и между их лицами считанные миллиметры. Класс. Все друзья так делают, правда ведь? Татарчонок ждет, что он сдастся и пойдет на попятную? Пусть держит карман шире. — Что кто с долгами, тот и снизу, — в кровать его опрокидывают воистину в пару несчастных секунд. Мышиная возня, смех да и только. Гордеев даже в полсилы не борется, позволяя защекотать себя, пока он задыхается от смеха, а Султан, теснит, вжимая его в старый общажный матрас. Но до чак-чака они тоже в тот вечер доходят. Как и до глюконеогенеза. // Из неожиданных открытий. Татары оказываются пиздец, как вкусно готовят. А еще любят угощать. По крайней мере, для Свята Султан упорно носит судочки с ичпичмаками, беляшами, губа… что-то там ...дьёй, пловом и чем-то еще. Гордеев позорно готов упасть ниц перед потомком Золотой орды и клянчить, чтобы его прибрали к рукам. За такую жратву он готов вилять хвостом и лаять на любого, кто покосится на Султана не так. — Свят, встань блять с колен! Не позорь меня. — Еще один беляш и я буду драться за тебя! // Разговор свернул не в ту стезю еще минут пять тому назад, но Свят, при своей социальной инвалидности, подвоха не почувствовал. Обсуждение и перемывание косточек, это, конечно, вообще не к нему, но когда дело касается кого-то вроде Суки… все складывается само по себе. — Его из дома выгнали, — Гимаев складывает талмуд по фармакологии в спортивную сумку, сборы в «Фениксе» в девять вечера еще никто не отменял. — Ты не знал? — Суку? — Свят правда не может представить, как того, кто может в перспективе пережить апокалипсис (ну да, его ж только тараканы и Рязанцев перетерпят), могли выгнать из дома. Он с Тохой базарил на равных, наглость второе счастье, прижился везде как свой. — Такого можно выставить? Его Калаш с пары выгнать не может, а ты говоришь из… Султан вскидывает на него нечитаемый взгляд. Томная загадка мироздания, он иногда так смотрит на Илону, которая тарошки перед микрой раскидывает (ну, а чо? Метод «спросят, не спросят» неплохо работает, ошиблась всего один раз). — Он… ситуация у него сложная. — Потому что он пидор? — в лоб выходит как-то проще. У Султана по лицу бежит черная кошка тени, слишком быстрая эмоция. Он поправляет штаны со стирающимся принтом Орочимару. Потомок татаро-монгольского ига (Свят, пожалуйста не надо шутить над моим многострадальным народом, спасибо). Многострадальным его род явно не был, особенно если вспомнить прикол с данью, но это дело десятое. Гимаев шмыгает носом и отсекает: — Ага. Типа того, — и припечатывает со своей фирменной улыбкой «рот я твой манал». — Мне надо бежать. Увидимся позже, Свят. И в этом «Свят» звучат отголоски Пугачевской «а ты такой холодный, как айсберг в океане». Мама по молодости постоянно ее слушала, томно вздыхая на старой квартире, куря под кофе и НТВ, что на беззвучном крутило новости. Пучок весело подпрыгивает пока Султан несется по лестнице вниз, обгоняя однокурсников и кажется чуть не сшибает кого-то из параллели. Хули он такого ляпнул? Пидор и пидор, с кем не бывает. Суке это карму не делает, Гордеева больше беспокоит его сволочной характер, хамское поведение и то, что он многообещающе строит глазки Ирке и… А разве пидор может строить глазки девчонкам? // Треугольники из теста, с мясом и картошкой. То ли ичпичмаки, то ли эчпечмаки, то ли вообще что-то на оч… название было не таким важным, если готовил это Султан? Название Гордеев так и не выучил. Свят думает, что в жизни не ел ничего настолько вкусного, а еще что возможно, ходить под татаро-монголами не зазорно. Особенно если эти конкретные татаро-монголы откармливают, поят вкусным чаем, объясняют что-то по патологии и при этом ходят по комнате сверкая голым торсом. — Жарко, — ноет хан хазретлери казанского разлива. — Я окно открою? Даже если бы он сейчас спросил, можно ли поджечь кофту на Святе, тот бы кивнул не задумываясь. Конечно, брат, делай чо хочешь, комната-то твоя. Таинственный сосед тактично не появляется, по уверениям Гимаева тот уехал куда-то в Питер на майские и планирует провести там время до летней сессии. Московский весенний зной и припекающее солнышко должны поджарить тараканов меж кирпичной клади. Султан делает глоток из бутылки с водой, а остаток выливает в горшок с растением неизвестного происхождения. То разрослось наподобии пальмы, и как было известно из Гимаевских рассказов, меняет второй горшок. — Это Геннадий, — протирая листочки сухой тряпкой, любовно знакомит его с местной флорой Султан. — Я спас его из четырнадцатой. Там его спаивали «Пятью озерами» и соком «Добрый». Не самая плохая участь. Хотя, «Пять озер» звучит как гул в башке на следующее утро и заблеванный подъезд. — Пока это не медицинский спирт, — философски закидываясь очередным шедевром татарской кухни, с набитым ртом комментирует Гордеев. — Считай, что Гене везет. Сулейман одаривает его очаровательной улыбкой с ямочками и потягивается. На груди выступила испарина пота, а забавная темная дорожка волосков на животе завивалась в кудряшки. Не то от жары, не то от высокой влажности, что царила за окном вместе с парилкой предвещающей ливни длинною в неделю. Жрать с протянутых султановых рук было не зазорно. Как и обсуждать с ним сколько раз подрочил в ладошку с четырнадцати лет и как часто зовут девчонки на свидание. Свой в доску. Вот каким был Гимаев. Было странно ловить на себе его задумчивые нечитаемые взгляды на парах. А еще пялиться самому. Вот как сейчас. Спортивки на нем — паленый адидас с рынка Садовод, мама бы с тетками засмеяли. Они Свята, как куклу всю жизнь рядили, а тот кажись, вместо «датализ дозес», выучил только как пробить фальшивый Луи Витон по настоящей базе сумок. В общем… спортивки эти дурацкие, голый торс, торчащие тазовые кости и мышцы. Не даром в Фениксе все сборы по легкой атлетике тянет. — Свя-а-ат, слышишь меня? — взгляд все равно упирается в чертову блядскую дорожку. Как будто Гордеев какой-то пидераст. В голове снежным комом всплывает отец, суровый дед, которые в путешествиях по Европе не скупились на злоебучее «петух», «педалька» и «девочка». Последнее было обиднее всего и что-то задевало в груди. — Я весь твой, чувак! Сука Рязанцев выбивался из колеи и общих данных статистики по голубым. Как сам объяснил, потому что: — Играю за обе команды, пучеглазый, — куря в форточку мужского толчка, просвящал он. — Люди сильно себя ограничивают, не рассматривая собственный пол в качестве потенциального партнера. Короче. Сука — это загадка. Хер бы с ним. Но что делать с Султаном? Ну то есть… — Свят? Ты когда долго молчишь, я боюсь, что ты сдох. — А чак-чак твоей тетки из Челнов еще остался? В общем. Ямочки на пояснице у потомка Золотой орды, очень даже ничего. Но созерцание чужого тела, не делает же из Свята… гея? // — Это чей? — Рязанцев в упор смотрит на мелочь, что сидит на его законном месте, то есть где-то на отшибе галерки и что-то активно чиркает в тетради. — Шкет? Мелочь поднимает на Суку глаза полные разочарования. Свят видит, как в зеленых фарах умерла вера в Деда Мороза, зубную фею и… во что там вообще дети верят? Их толпу в белых халатах, мальчишка оглядывает каким-то профессиональным взглядом того, кто познал тупость студентов. В нем сквозило что-то от Тохи и его ублюдского отношения к окружающим. — Я отца караулю, — доверительно сообщает метр с кепкой. Он игнорирует охеревшего Суку и поворачивается к Султану, явно поняв что в их троице вменяемое звено тут только потомок Хана Батыя. — Он здесь пару ведет. Значит точно Тохин. Почему-то рисовалось, что такие как препод женаты на работе, а о детях узнают из педиатрического отделения. Плюнут, дунут и пойдут. Тоха со своим клиническим распиздяйством отцом года не рисовался совсем. Гордеев краем глаза наблюдает за тем, как пацан продолжает какое-то негромкое препирательство с Рязанцевым, что видимо решил не уступать свое место даже кому-то чуть старше десяти. Воистину кто тут еще ребенок. — Это Макс, — откуда-то сбоку сообщает Сулейман, вытаскивая свою тетрадь, которая по ощущениям и насыщенности в ней листов, исписанных диагнозами и билетами, пережила Афганскую войну. — Он иногда в ординаторской сидит, за ним медсестры присматривают. — Макс? Кто назовет сына, как собаку? — Свят, блять… Гимаев проглатывает смех и разваливается на скрипящем стуле, буквально стекая длинными ногами куда-то вниз, возможно до Марианской впадины. Сука срется, подтрунивает над мелким активно тыча пальцем в его тетрадь. Начало пары может превратиться в цирк с секунды на секу… — Да не решается так пример! — А ты в конце учебника в ответы глянь, раз такой честный и не веришь мне. Сынишка Тохи, осколки сходства с папашей, вредно сморщенный нос, пыхтит над математикой. Черный ворох волос, абсолютно бледный и выглядит заучка заучкой. Девчонки в группе умиленно шепчутся, а Сука по ощущениям нашел себе друга по интеллекту. // Разговор всплывает как-то сам собой, где-то в БГ на Парке культуры, перед сестринским делом. Дед со своим Фременгемским исследованием избрал путь, свободный от предрассудков, распугав две группы до состояния, что ходили туда упорно только староста потока, да три ботана. /как выяснилось, путь без предрассудков заключался в том, чтобы отделилось максимальное количество людей, чтобы водить остатки сладки к пациентам/ В общем… маразм крепчал, а поддерживать его… Дед с подтекающей кукушкой неплохо справляется сам. Так вот. Султан говорит, где-то в промежутке между решением теста по фарме и задачей по патфизу: — А если бы кто-то из твоих знакомых был, как… Стас? Ну, во-первых, кто блять такой Стас? И, во-вторых, почему это Свята должно ебать, что этот кто-то какой-то не такой? — А Стас это?.. Султан вздыхает так тяжело, что где-то на анатомической кафедре икается Анжеле Дмитриевне, что вечно не любила закатывание султановых глаз до глубокого космоса. И часто высмеивала эту его привычку, будто Гимаев прекратил бы делать это ей назло. /золотые времена, мадам «кто хочет 3, не отвечая?» и ее громкий голос, что бензопилой резал гомон анатомички/. Хочется вытереть слезы ностальгии. И извиниться за многочисленные опоздания на пары. Да поймите вы, Гордеев не от неуважения это делает. Просто время драный социальный конструкт, они со Святом друг друга не тянут. — Сука. Рязанцев, — как для тупого поясняет потомок Золотой орды. — Я знаю, что это шоковая информация, перевари ее. А потом вернись к моему вопросу. — Суку зовут Стас? — Ну можешь назвать его Станис, — смеется в стакан с дрянным кофе Султан. — Он оценит. Свят щедро отпивает бурду из бумажного стакана, думать о вечном не выходит. Хотя бы по причине великого открытия в виде чужого имени. Хотя логично, должно же оно было быть у Суки. Но «Стас» это пацан за соседским забором. А Рязанцев экспонат каких поискать. — Каким… таким? Типа, пидрилистым? Султан окидывает его вековой печалью всего татаро-монгольского народа и возводит глаза к небу, бросая загадочное «кутак баш». Заклинание то ли посыла в пешее эротическое, то ли что-то посерьезнее. — Ты мог бы… не называть людей вот так? — Гимаев потирает переносицу и пинает пяткой под столом гордеевские конверсы. — Это как минимум оскорбительно. Ну. Дед с отцом так не считали. Из Свята растили мужицкого мужика, брали с собой на охоту и рыбалку с нуля лет, никаких голубых джинс, только синие, и никаких шмоток не мужского цвета в гардеробе. Отец и его увлечение модой временами обзывал «веющими голубизной», но… В общем, консервативная семья и нулевая социализация сделали свое грязное дело. Свят знает, что толераст он ровно настолько же насколько деликатна наковальня, падающая на голову. Не понятно было почему мальчик из города, где ведущей религией был Ислам, наоборот топит за… подобное. Но да ладно. Сегодня ему не до загадок. — Нормально? — звучит, конечно жалко и фатально. Гордеев не собирается оправдываться. Он ведет плечами гордо вскидывая голову. — Ну с Рязанцевым у меня конфликтов нет. Тем более он… ну не совсем по парням. Султан прикусывает щеку изнутри. Он вертит трубочку в руках и трет шею нервным жестом. Когда начнет нервничать сильнее, будет просовывать пальцы в туннели сережек и оттягивать мочки ушей. Ритуал, выученный уже давно и тянется за ним с первого курса. Вопрос рождается и умирает, разрушаясь о здравый смысл. Ну нет. Это же Сулейман Челкастый. За ним девчонки бегают табунами. Он всегда галантен и вежлив с ними. Он… да, бывает шляется перед Святом без рубашки, ну так это. Они оба парни. Чего там Свят не видел. Неа. Он точно не такой, как Сука. Да и Сука шары катит ко всему, что имеет две ноги и потенциально хотя бы одну дырку между ног. — А чего?.. — Хуй через плечо, — расплываясь в знакомой смешливой лыбе, выдает Гимаев и закидывает руки за голову. — Как там с твоей пересдачей по бх? Вот же сучок. Нашел что сейчас вспомнить! Осадок все равно остается в душе, все тем же неясным маревом, когда они вдвоем торчали в султановой комнате и разбирали какие-то задачки для пересдачи. Будто нить, ускользающая от самого Свята. // — Как понять, что кому-то нравятся парни… Ладонь ему впечатывают в лицо с характерным звуком пощечины. Сука смотрит на него, как на буйно помешанного, не в общем же коридоре больницы и не при… За спиной от чего маячит сын Тохи. От горшка два вершка закатывает глаза и сваливает куда-то в сторону открытой аудитории. Июнь на дворе, не понятно, чего мелкий в больничку как нанятой за отцом гоняет. То ли Тоха бдит и боится оставлять мальчишку одного… то ли что-то еще. — Пойдем-ка позажимаемся в уголке, любитель потрепаться, — Рязанцев тянет Свята за халат в сторону кабинетов врачей, почти к самому окошку, где стоят ухоженные цветы в горшочках. Из всего, что стоит на подоконнике, узнаются только фиалка, да фикус. — Что? — Как ты понял, что тебе нравятся мужики? — выпаливает скороговоркой собственный рот. Чем быстрее они закончат этот секс просвет, тем легче будет. — Как вообще люди это определяют? Сука, судя по ощущениям и лицу, которое отображает весь спектр субтитров, в рот ебал такие вопросы с наскока. — А ты, маленький брутал-натурал, пытаешься выяснить стоит ли у тебя на задницу, что ты видел в мужской раздевалке или на широкие девичьи бедра? — Рязанцев иронично приподнимает бровь и чуть подается вперед. Игра кто первый не выдержит и съебется, только Сука съебывать явно не собирается. — Могу устроить тест драйв. Безотказный. Работает на девяносто с хуем процентов. — Это какой? — Свят хлопает ресницами игнорируя похабный вопрос. Духота в больнице невыносимая, с минуты на минуты пара начнется, народ заползает в конференц зал, который по совместительству служит аудиторией для проведения занятий. Сука манит его к себе пальцем, и идея становиться к нему ближе уже пахнет керосином. Но Свят, живущий по принципу, «в ус не дую, в хуй ебу» игнорирует все сигналы инстинкта самосохранения, которые кричат, что идея говно. Лицом к стенке его прижимают скорее эффектом неожиданности, чем силой. Широкая грудь жмется к спине, а колено вклинивается между ног. Звезды пляшут перед глазами, солнечный свет режет глаза, когда горячие руки по хозяйски шлепают по бедрам, а над ухом раздается сладкое и жаркое: — Поскачи на хую, и все про себя поймешь, целочка. Дальнейшая драка и разбитый горшок с цветами просто становятся закономерным развитием событий. В себя Гордеев приходит, когда его буквально оттаскивают от шипящего будто змея Стаса. Из разбитого носа течет, а еще держат его до ужаса крепко. На периферии голос Тохи, который помогает подняться Суке с пола. — Да что ты буйный такой?! Житәр! — Султан уводит его куда-то в сторону лестничной клетки. — Да выдохни ты уже. Злость — кипучая в вареве эмоций. Хочется вернуться, еще и в рожу чужую плюнуть. Свят делает пару глубоких вдохов, роняя голову на грудь. Считалочка из детства ложится на язык, он шепчет ее чтобы успокоиться, пока руки Гимаева ласково гладят по плечам. — Я нормальный! Вырывается в сердцах. И смешивается с кислым запахом самонаеба. Так говоришь матери, что у тебя нет долга по физике в одиннадцатом классе. Так отчаянно уверяешь себя, что телефон на ЕГЭ не заметят. Так говоришь себе, что сильное тело, которое впечатывает в стенку и чужой образ перед глазами, ничего не значат. Он разозлился на домогательства. Разозлился на Суку. Разозлился на то… что ему блять понравилось. — Свят? — Султан все еще сжимает за плечи. — Успокойся. Ты нормальный, я понял. И половина больницы тоже. Горло скребет от невысказанных слов, а губы дрожат. Блять. Память играет в тварь и подкидывает ощущение вновь. Подкидывает ему по карманам все случаи, когда он переводил взгляд на султанов голый пресс, как засматривался в пятнадцать на Колины икры, как панибратское похлопывание по плечу от того же Суки откликалось теплом по позвоночнику. С девчонками так не было. Они были красивыми. Они статуэтки в шкафу матери, глазами смотреть можно и восхищаться тоже. Трогать не желательно. Он думает об Илоне, которую трижды провожал до дома. Об Ирке, которая, передавая конспекты, как-то встретила его в лифчике и коротких шортах. Ничего не ёкало. Не было того же стыдливо приятного чувства, что накатывает в момент, когда смотришь на… — Спустись вниз, я заберу твои вещи из аудитории и пройдемся с тобой до Парка культуры, — будто уговаривая дикого зверя, резонно предлагает Гимаев. — Зайдем в БГ или Cofix, возьмем какую-нибудь сладкую бурду. Отец всю жизнь твердил, что сиропчики и сахар в кофе для пидерастов. Видимо, оказался прав. — Ага. Спасибо. Ноги сами несут Свята по ступенькам вниз. По факту к выходу с территории больницы. По ощущениям — по кривой дорожке прямо в ад. // — Ты Стасу губу разбил, — а еще горшок об него с фикусом херакнул. Свят этим не гордится, если что. — Да выдохни ты уже, подрались и подрались. У Рязанцева характер не сахар, весь поток в курсе. Станете с ним местной легендой, как зав-кафедры микры, который взятки берет. Такая себе слава, но Катя Адушкина еще говорила: ваш хейт, мой пиар, — так что такая известность, тоже известность. Слова не вкладываются, а Султан тащит диалог за двоих. Пока что. — Не расскажешь, за что ты на него так? За то, что открыл глаза? За то, что облапал. А может за то, что обозвал целочкой? В ряде из всего перечисленного обиднее всего последнее, потому что Гордеев и вправду никогда и ни с кем… — Да просто… — ну к стенке прижал и облапал, вообще не солидно. Они ж с Султаном иногда так же по койке друг друга валяли в общаге? И нормально. Друзья так делают. — Да пидр… Он меня… заебал, короче. Гимаев тяжело вздыхает, сворачивая в сторону кофейни. — Султан? — М? — высокий неразборчивый звук и сощуренные глаза, что Султан прикрывает ладонью от палящего солнца. Народ снует мимо, вдалеке видна башня с тремя буквами какой-то фирмы. Ничего нового, мир не сошел с орбиты. — Я ж не… не как гей себя веду? // Султан его многоуровневую тираду выслушивает, как препод по патфизу доклад о теоретической мужской беременности, которую Ира подготовила в прикол. Правда прикол вышел из-под контроля и теперь кто-то договаривался о том, чтобы это распечатать и отправить в какой-то журнал. Дело десятое. Кубики льда в айс-латте неспешно подтаивают в стакане. — Ты же в курсе, что ничего нездорового в тяге к своему полу нет? Ага, да. Ситуэйшен в некотором сосаити… Гордеев хватает ртом воздух. Это точно говорит мальчик, которому религия более чем очевидно всю жизнь намекала, что гомоебля и чистка волшебных дымоходов и труб палочками, первородный грех? — Свят. Мы живем в двадцать первом веке. Ничего страшного в том, что тебе могут нравится мужчины точно нет. А Стас, да, он поступил как мразь, никто не спорит, — Гимаев разводит руками и вздыхает. — Не ешь себя. А просто подумай и перевари. Легко сказать. — А вдруг мне кажется? — надежда собирается умирать последней. — Вот ты же нормальный? Никого за шланг не дергаешь и вообще… Да хватит ржать! На них оборачивается парень, что нарезает круги на велике вдоль набережной. — Свят, я нормальный. И, как ты выразился ,за шланг дергал и не один раз, и не только себе, — темные волосы рассыпаются неаккуратными прядями по плечам. Гимаев провожает взглядом чаек над мутной водой. — Мне тоже нравятся мужчины. Треск разбитого стекла под подошвами звучит перезвоном остатков нервной системы. Солнце нещадно палит, а убежать тянет и от самого себя, и от Гимаева, и… // У Султана история принятия себя сводится до четырнадцати лет, когда он с каким-то пацаном на речке бесился. Гостил у тетки в Челнах, жаркое душное лето, они с воплем убегали от шершня. Река. Брызги кристальных капель воды и задорный смех. — У меня и в голове не было, что… так нельзя, — Гимаев теснит его к дверям на которых стертым белым по стеклу размазано «не прислоняться». Остались только «не», да «слон». Не важно. — Поцеловались, потискались, разошлись. Матери рассказал, а она спокойно отреагировала. Отец тогда свинтил от нас, я единственный мужик в семье, короче, туда сюда, не думаю, что она меня терять хотела. Мама у Султана вообще святой рисуется. Лика Гимаева, фамилия оказалась девичья. Тянула на себе сына в одиночку, работала медсестрой, развелась с мужем когда тот запил. — Она отчима в дом привела, когда я в классе одиннадцатом был. Красная как рак, будто это не я сбегал из дома, ночевал по подъездам и сам решил тянуть туннели, сидя в чужом падике в минус тридцать, а она. Айсберг чужой жизни помноженный на бесконечность. Султан не прятался, но и не высовывался. Знал что такое хорошо и что такое плохо. Знал что такое, когда от гормонов фляга свистит. — Хуже Рязанцева был, — талая усмешка, нервные пальцы дергают туннель в правом ухе. — Ты? Хуже Суки?! — на возглас Свята оборачивается обеспокоенная мамаша. Переход на Библиотеке имени Ленина, длинный уродский — до синей ветки. — Ну да. Он такую хуйню творит, чтоб припугнуть и самому поржать, а я в штаны без спроса лез. Столько раз по лицу за это получал, — спокойный, как горные воды Алтая, Гимаев вообще не выглядит, как тот кто может совершить бесцеремонное насилие. — Звезд на небе меньше, чем моих пизделовок. И все равно как-то не вяжется. — Я любви хотел, — отчаянное заявление в районе Семеновской. — Хотел чтобы меня поняли и приняли. Способ избрал долбоебский, но это… дела прошлые. Сюда переехал, поспокойнее стал. — То есть перспектива быть зажатым тобой в темном углу, у меня тоже была? — двери закрываются. Свят падает на пустующее сиденье, утаскивая Султана за собой. — Будь я чуть большим долбоящером на первом курсе, ни одну пропедевтику мы бы с тобой нормально не пережили. Поезд оглушительно громко гудит, уши слегка закладывает, а спортивная сумка со сменкой, халатом и тетрадями давит на плечо. Мысль, что едут они куда-то в сторону корпуса физкультуры осеняет, когда за окном появляется кусочек синего неба. — А куда мы едем? — Гордеев вытягивает длинные ноги и бессмысленно смотрит вперед. Принимать в себе ту часть, которую Султан познал еще в подростковом возрасте, было до одури странно. И страшно. — Ну я, лично, в общагу, — Гимаев пересобирает волосы в пучок. — А ты со мной. Прозвучало слишком безапелляционно и спорить не хотелось от слова совсем. // Охранник, который Свята созерцает уже без малого большую часть года на территории общаги, которая ему в хуй не всралась, молча закрывает глаза на его присутствие, кидая что-то в духе: до одиннадцати свали. Комната встречает их только Геннадием, что расцвел еще пышнее с прошлой встречи, и прибранной койкой соседа. Из общаги все должны съехать на два месяца. Вспоминается, что вещи Султана на передержку Свят согласился взять. Уши печет, а мысль, что в комнате и в блоке, если так посудить, они одни, вообще после всех сегодняшних признаний вгоняет в довольно… довольно определенные мысли. Парни же обычно так девчонок зовут. Никого не будет. Дверь закрыта. Посидим фильм на компе посмотрим. Позанимаемся. Основа основ ромкомов и порнушки на черно-оранжевом ютубе. Быть разложенным мордой в подушки не хочется. — Ты можешь немного выдохнуть и не делать такое лицо, будто готов драться за свою честь?       — Говорить, что моя роза еще не расцвела рано или поздно? — сдаваться без боя Гордеев не собирается. Султан потирает пальцами переносицу, считает по-татарски до десяти (он так делает, не часто, но когда что-то особенно сильно бесит) и идет ставить чайник. — Роза ты моя, среди навоза, — смеется он. — Дышать не забывай. Свят притягивает к груди подушку, будто та может стать щитом. Уходить с территории общажной комнаты он решительно не собирается. // Султан шутит, что смотреть они будут «Горбатую гору», пока Гордеев устраивает показательный цирк, с воем в подушку и громкими криками. «Железный человек», засмотренный до дыр еще с момента выхода первой части, становится выходом. Они все так же сидят рядом, невольно соприкасаясь коленями. Султан курит манговую дудку и заваривает еще чая. На третьем фильме заказывается пицца. А где-то под середину, когда всплывает лицо Мандарина, Свят спрашивает: — Чисто теоретически, я же могу поцеловаться с парнем, чтобы точно знать нравится мне это все или нет? — Чисто теоретически да, но по опыту скажу, что лучше целоваться с тем, кому доверяешь и в кого влюблен, — фильм на паузу, тяжелый вздох и взгляд в трещины потолка. — Если не хочешь блевать в мусорку от омерзения к себе потом. — И так бывает?! Гимаев глотает очередной смешок, но фильм так и не включает. Вертит в голове до жути очевидную истину. Возможно, впервые осознавая, что пиздлявый Свят не пропездывается о самом главном. Но это дело десятое. — Да или пизда? — абсолютно не серьезно интересуется потомок Золотой орды. — Ну… да? — Свят, «ну» баранки гну, — Гимаев садится к нему с полоборота и ловит взгляд, не давая уйти от ответа. — Если хочешь, и ты уверен, мы поцелуемся. Скажешь после этого, что ничего не было, тебе не понравилось и хочешь все забыть, флаг в руки, розы в жопу. Я не против. Ты мне нравишься и… мне бы хотелось, чтобы ты принял часть тебя, заинтересованную в… мужчинах. Если все сложится, я хочу с тоб… Не-не-не, Свят слышит намек на серьезное, что-то совсем непоправимое, слова отношения между парнями быть не должно. Наверное. Может. Да бля! Он первый подается вперед, сталкивая нос к носу Султана, зубы клацают друг от друга, а подобие поцелуя выходит смазанным и мокрым. А еще отдает цыпленком и немного «Четыре сыра». Больше неловкое столкновение губ, потому что это попытка заткнуть, чем попытка осознать себя. Гимаев его нападение переживает с привычной стойкостью и спокойствием чабана с гор. Его ладонь зарывается в гордеевские высветленные волосы. Он массирует затылок кончиками пальцев и осторожно тянет свободной рукой, оглаживая бока, щекочет клетку ребер. Сердце - тревожная жалкая птица, бьет крыльями, пытаясь вырваться. Султан же... тянет ближе... Ближе к себе. Свят откликается, абсолютно по-идиотски, стекает ручейком на чужие колени, неловко седлая их. Султан весь в этом поцелуе. Осторожная нежность, он не бежит вперед, изучает границы, немного слюняво, без напора. Он только придерживает, а на агрессивную и неумелую позицию Гордеева показывает как надо. Ладони, что поглаживают спину, замирают у копчика и поднимаются вверх. Он держит, не дает провалиться, он ведет, потому что Свят на этом поприще слепой дурной котенок из подвала. Слабый задушенный всхлип вырывается из груди. Абсолютно девчачий звонкий… уши пылают, а Свят от неожиданности и испуга разрывает поцелуй так же резко, как начал его. Султан держит его за талию (а возможно больше за дурака ебанутого). Продолжает поглаживать и смотрит своими магнитными фиолетовыми глазами Казановы соблазнителя. — Ну как? Пиздец. Он сосется с парнем. Дед его лишит наследства. Еще у него… кажется стоит. Свят Гордеев пидераст и теперь это официально. — У тебя инфаркт или инсульт? — Все вместе, — хрипло выдает собственный голос. Султан негромко мурчаще смеется. — Ну, части тебя определенно понравилось точно. Глупо было надеяться, что его натянутые в области паха штаны кто-то проигнорирует. — Это ветром надуло, — сползая с чужих колен, ворчит Гордеев. — И вообще, мне после чая… в туалет нужно. Хан хазретлери татарского разлива давит довольную улыбку: — Смотри кабинку не обляпай, тем что ветром надуло. // Медицинская информатика экзаменом, звучала изначально как чертов мем, но… еще больше выглядела таковым. Жара под тридцать, кабинет с рядом компьютеров, экселевские таблицы, статистика, которая всралась исключительно мед-профу с их эпидемиологией и далее по списку, но нет же, на них доля крыс тупых, мышей слепых, перед экраном смерти, тоже, увы, ждала. Перед корпусом на Пироговке столпились несчастные заморыши с акредитации, будущая проблема мироздания, и осколки потока в ожидании зачеток. Солнце облизывает щеки, глаза позорно слезятся еще после компьютера, поэтому Свят, развалившись на манер Советского союза, напялив очки в ожидании чуда и Султана, соответственно, бестолково смотрит на огромные резные деревянные двери. Общий щебет однокурсников, и тех, кто уже окончивает универ, сливаются в один поток, сплошной ком, который давит на уши. На скамейку рядом приземляется тяжелый рюкзак, а в поле зрения материализуется Сука. Губа за пару недель зажила, из оставшегося апгрейда по внешности наблюдаются только розовые, вытравленные не пойми чем, волосы. — Почирикаем? — ментоловую дудку он протягивает в знак мира. — Обещаю не приставать, маленький брутал-натурал. Сообщать Рязанцеву, что из натурального в нем теперь только йогурт, Гордеев не спешит. // — Не очень-то тянет на «извини»! — Свят приспускает круглые темные стекла очков и пялится на это хамло трамвайное. — Так и ты не то чтобы жертва, с таким-то ударом, — Рязанцев одергивает халат и протягивает электронку. — Я вообще два месяца думал, что ты ко мне шары катишь со своими «расскажи, да покажи». Нет, вы послушайте это просто возму… осознание догоняет неожиданно быстро. Он же к Суке, как к подружке за каждым советом бегал. А как понять, что тебе парни нравятся? А как вообще со своим полом встречаться? А самые кринжовые свидания с кем? Суке это тоже чести не делает, что он там себе нафантазировал, вопрос большой, но все же… — Я… — затяжка и дым, что растворяется в секунду. — Был не прав. Но ты, рыбка, тоже еблуша. — Без «но» извинения звучали лучше. — У бля, иди в очко, — Сука толкает локтем в бочину, не больно, так, для профилактики, мир дружба жвачка, все как раньше. Мутный осадок растворяется до чистоты реакции. — Разве что в тв… — Рязанцев Сатанислав Игоревич! — звонко выкрикивает с каменных ступенек лаборантка кафедры медицинской информатики. И тут же неловко краснеет. — То есть… Рязанцев Сатан… Кто Рязанцев?! Стопка зачеток в ее руке, белый халат, что едва ли колышется на июльском зное. Сука недовольно бурчит себе что-то под нос, стекая со скамейки и подскакивая к несчастной девчонке, явно решив задавить ее своим поистине сатанинским очарованием. Та за что-то быстро извиняется, вручая ему зачетку. Сатанислав. Свят разливается звонким смехом, шампанское лета бьет в голову. — Так ты не Сука, а Сатана, оказывается, — перехватывая курилку из кармана чужого халата, продолжает хихикать Гордеев. — Чем такое звание только заслужил. — В нашем МФЦ универском, когда эту хуйню выдавали, ошиблись на одну букву, — Рязанцев раскрывает перед его носом зачетку. И правду. Рязанцев Сатанислав Игоревич. Кто бы там в деканате не выдавал эту лабуду, ошибка явно кармическая. Двери главного корпуса скрипят, являя собой наконец Султана. Тот выглядит так, будто экселевские таблицы поимели его больше, чем два года обучения в универе. // С поцелуями просто. С принятием себя ‐ нет. А еще лежать в одной кровати с Султаном теперь странно, но не странно. Надо обговорить, что они типа вместе? Или нет? А можно без запихивания члена в кишку, чтобы ну, все как у людей? Или же Свят все равно как девица окажется снизу, с блядско расставленными ногами и пальцами Султана Сулеймана внутри. Вот уж точно впору косплеить Хюррем. Свят сопит, переворачиваясь на другой бок, от близости чужого тела рядом у него опять стоит, сбегать в туалет, спустить там в кулачок? У Гимаева и так плацдарм за последние пару недель для шуток. — Либо не вертись, либо скажи вслух, — сонно бормочет Султан. — Мы же теперь встречаемся? — начнем с важного. За окном кто-то играет на детской площадке неподалеку. — Если ты забил палками своего внутреннего гомофоба, то да, — Султан сгребает его ладонью ближе к себе. — И даже если работаешь над этим, тоже да. Следующий вопрос будет связан с твоим членом, который упирается мне в бедро? — Да ты просто телепат, — нервно сопит Гордеев. — Если мы в отношениях, то… — То? — хитро приоткрывая один глаз интересуется Гимаев. — Уже не ветром это все надуло? Свят, честное слово, если ты… — Ты мне я тебе. Руками? Неопределенный тарский мат вперемешку с упоминанием бога. Чужая ладонь кружит рядом с областью бедер, щекоча пальцами возбуждение. — Если не сбежишь после этого, искатель приключений, — ладонь ныряет под резинку шорт. — Расслабься и думай о ветре, которым это надуло. Свят правда собирается ответить что-то дико остроумное, но трудно быть смешным, пока рука горячего, как солнце, татарина ласкает напряженную головку члена. Вверх-вниз. Пара простых движений, ласковые руки, негромкий шепот на ухо, от которого градус смущения пробивает потолок. Кровать под ними жалобно скрипит, а шорты спустя пару минут такой возни слетают на пол. Свят зажмуривается до звезд перед глазами, ноги и вправду разводит сам. У Султана пальцы какие-то до одури умелые, ловкие. Гордеев распахивает рот в немом стоне, подаваясь бедрами вперед, толкая в заботливо предоставленный кулак, когда… — Время посещения закончено! — стук в дверь рушит весь настрой. Комендант снова барабанит и дергает за ручку. — Молодые люди! Одиннадцать вечера. Все гости на выход. Гимаев, слышите меня?! Султан прикусывает местечко у основания шеи, перед тем как подняться и подтянуть собственные штаны: — Лежи, не отсвечивай, — тяжело вздыхает он. — Я сейчас договорюсь и мы продолжим. Свят жалобно мяукает и сползает под васильковое покрывало. Посыпать голову пеплом и прикидываться спящим, судя по всему.