The idyll

Мысли мешаются в кашу. Вдалеке слышатся звуки выстрелов вперемешку с криками. Дыхание тяжелеет с каждым вздохом, отдавая болью по всему телу. Яркое вечернее солнце светит в глаза, но уже не так греет, напоминая о том, что скоро осень. Ещё тёплый ветер нежно поглаживает щёки и выбеленные сплошной некачественной химией волосы… Какая идиллия… Её портит только заложенный как назло нос и чужие хрипы, доносящиеся с другой стороны машины. Тяжёлое дыхание вперемешку с влажным кашлем отчётливо доносится до чужого слуха, расходясь по бесчувственному ржавому металлу. Хочется спать… Сколько он уже не спал? Дня два? Или больше? Продлевая свою визу, блондин совсем забыл об отдыхе, хотя о каком отдыхе может идти речь, если вокруг творится такой беспредел и всё вокруг пытается тебя убить? Тянущаяся нить сна постоянно обрывается от кашля соседа по несчастью, и он не может удержать колкость в его сторону. — Можно потише? Я планировал поспать перед неизбежной смертью, — с явной усмешкой в голосе произносит Чишия, поворачивая голову в сторону, дабы разглядеть дрожащий от боли силуэт человека, хотя он уже и на человека не был похож, скорее только на его подобие. От своих мыслей блондин слабо улыбнулся, вслушиваясь в затихшее дыхание. — Вот в гробу и отоспишься, тупая блондинка… — раздражённый хриплый голос раздался слабым гулом, словно в голову прилетел кирпич. Некая грубость в словах даже поднимала настроение Чишии, и брюнет готов был поклясться, что на этом вечно каменном личике как всегда красовалась чёртова кошачья улыбка. Как бы он хотел стереть её раз и навсегда из своей памяти, чтобы забыть и никогда не вспоминать. Он хочет забыть всего Чишию в принципе, забыть всё как страшный сон и вернуться к прежней жизни, да, наверное, он и вправду хочет вернуться домой, чтобы продолжить проживать свою жалкую жизнь в одиночестве. — Ты даже на волоске от смерти такой грубый… Тебя, по ходу, ничего уже не изменит, — вот он, этот как всегда насмешливый тон, которым уже пропитан весь Нираги, где бы он ни был и как бы далеко не ушёл, этот блядский тон будет преследовать его вечно. Чёртов Чишия, да чтоб он сгорел в огне за свой гнилой язык. — А что? Хочешь, чтобы я изменился? Думаешь, это поможет в моей-то ситуации? — всё так же грубо рявкнул брюнет, поворачивая голову к своему главному врагу, будто бы так он лучше услышит ответ. Хоть он его и не видит из-за железной преграды между ними, но он точно чувствует, как эти янтарные кошачьи глаза прожигают его силуэт. — Был бы не против, но ты прав… Твоей скверной душе уже ничего не поможет. — Если бы не постоянно будто отключённые эмоции, Нираги бы подумал, что блондина это всё знатно подзаебало и всё, что ему хочется, так это просто наконец-то закончить этот разговор и сдохнуть, хотя сдохнуть этому парню явно хотелось в последнюю очередь. Смотря на то, с каким энтузиазмом этот безумный гений проходил игры и на то, как он бесстрашно смотрел на винтовку брюнета, которую периодически подставляли к чужому лбу, можно сразу сказать, что этому придурку в принципе насрать на свою жизнь и он живёт по принципу "как карта ляжет". — Кто это мне тут про скверну душу затирает? Не слишком ли ты вжился в роль жертвы? — усмехаясь отозвался Нираги, разглядывая светло-голубое небо с редкими облаками. Смешок отозвался мгновенной болью под рёбрами, от чего тот непроизвольно зашипел, меняя положение тела, практически ложась на серый асфальт. — Ну я хотя бы не переубивал пол пляжа ради своего же удовольствия… — выслушивая тяжёлые болезненные стоны со стороны, отозвался блондин, отрывая взгляд от поменявшей положение фигуры. Они оба молчали. Нираги хотел что-то ответить… Выбросить что-то колкое в адрес этого самодовольного ублюдка, но впервые в жизни не смог… Видимо, желание как-то нагрубить было слабее простого человеческого желания промолчать. Да, он и вправду плохой человек, но все вокруг такие же твари, как и он сам. У каждого есть свои изъяны. — Знаешь, Нираги… Жестоких людей обычно можно разделить на три категории: прирождённые психопаты, которым в кайф причинять боль другим. Обычно такие в малом возрасте душат котят и сдирают с них шкуру, а лет так через десять становятся серийными убийцами. Есть ещё один так называемый подвид… Люди, которых заставили быть жестокими, например, как настоящие военные, а не сборище моральных уродцев, которое вы собрали под командованием Агуни. Их, считай, обучали убивать других людей, волей-неволей моральный компас всё равно пошатнётся под натиском совести. И последнее… Забитые школьники, которые попали под прицел сверстников по какой-нибудь глупой причине… Они обычно долго мучаются, принимая насмешки и физическую силу в свою сторону, а потом вырастают и пытаются всеми силами поменять свой внешний вид, красят волосы, делают татуировки, пирсинг, меняют причёску, стиль одежды, лишь бы не видеть в отражении того самого забитого и обделённого любовью ребёнка. Так скажем… Отголосок прошлого… Вот только боль никуда не уходит, как бы ты ни менялся, воспоминания о школьных годах, обида на школьных задир остаётся, копится годами, завязываясь в сплошной узел, и стоит только дать подобному человеку оружие… Ха… Хаха… Эй, Нираги, ничего не напоминает? — будто распевая каждое слово с уже родной усмешкой, мурлычет Чишия, вновь переводя взгляд на притихшего парня. Сугуру сжимает расцарапанную ладонь в кулак, напрягается так, будто сейчас взорвётся от гнева. Был бы его пистолет рядом, он давно бы прострелил этому наглому коту бошку и хорошенько поиздевался над его трупом, хотя вряд ли его положение ему это позволит. Всё, что он сейчас хочет, так это заткнуть этот грязный рот чем угодно и наконец-то добиться должного молчания, но Шунтаро не затыкается. — Не думаю, то что твоя душенька была спасобна когда-либо издеваться над животными, тебя не интересует боль того, кто ничем не нагрешил в этом мире, ты предпочитаешь больше издеваться над людьми, питаешься ихними эмоциями, заряжая свою морально убитую батарейку на максимум. На военного ты тоже не похож, не та у тебя физическая подготовка, да, возможно, ты был в армии, об этом говорит твоя превосходная меткость в стрельбе, но тебя не заставляли убивать, ты стал это делать сам только для того, чтобы удовлетворить свою жалкую потребность. Выходит, ты и вправду забитый школьник с растоптанным в хлам эго… — Да когда же ты уже закроешь свой блядский рот? Или, может, мне его тебе самому закрыть? Что предпочитаешь больше: камни, земля? Или чего-нибудь солёнень… — Ты так пытаешься защититься, — размеренным, спокойным голосом произносит Чишия, перебивая новую грязную балладу брюнета, и тот входит в ступор. Он как дикий зверь, загнанный в угол. Он в ловушке, он безоружен перед этими кошачьими глазами, которые так и хотят выцарапать его душу. Он чувствует, как взгляд Шунтаро дырявит его спину насквозь, исследуя каждую частичку того, что в нём осталось. Почему он чувствует себя так? Как олень перед ярким светом фар машины, которой управляет блондин, и если этот белобрысый придурок не остановится, то Нираги можно считать уже мёртвым… — Не лезь ко мне в голову, придурок… Я тебя об этом не просил, — огрызается Сугуру, вслушиваясь в каждый шорох позади себя. Хотя что уже скрывать, ему осталось жить два понедельника, а то и меньше, если, конечно, он не умрёт сейчас от потери крови. Чишия тоже не в лучшем состоянии, кровь запачкала так полюбившуюся белую кофту вместе с чёрной майкой, каждое движение отдавалось острой болью по всему телу. — Почему бы напоследок не поговорить? Ты хочешь умереть в тишине и одиночестве? Странные у тебя, конечно, фетиши… — стараясь оставаться таким же язвительным, усмехнулся Шунтаро, борясь с болью в груди и боку. Нет, он не боялся смерти и сказал бы то, что для него это будет лучший исход, но он и вправду боялся умереть в одиночестве. Он всю жизнь провёл в одиночестве, дайте ему хотя бы умереть в компании, пускай даже заклятого врага. Даже если он его не пожалеет, не поддержит или просто посмеётся, он не умрёт один. Слух вновь уловил чужой кашель и плевок в сторону алой жидкостью, которую блондин благополучно увидел. Это он сделал его таким… Нираги уже давно умирает, разлагается изнутри, получая от этого много боли, и в этом виноват Чишия. Сердце закололо от нагнетающей совести, ещё одна, пускай и жалкая, но жизнь оборвётся по его вине. Как же он не любил это чувство… — Не напрягайся сильно, а то ещё больнее будет, — произнёс спокойным тоном Шунтаро, прожигая взглядом деревья перед ним. — А ты что у нас… Врач? — всего лишь предположил Нираги, пытаясь отдышаться и обернувшись, чтобы посмотреть на белобрысую макушку с отросшими корнями. Конечно, он скептически отнёсся к подобному замечанию, но послушался, стараясь расслабиться. — Представь себе, я кардиохирург… — отрезал Чишия, щурясь от солнца, блеснувшего из-под крон деревьев. Ему уже всё равно, на какую тему говорить, пусть это будут хоть кишки, мясо и кровь или они будут обсуждать работу Чишии, главное — не молчать. — Как такая бездушная тварь может работать врачом да ещё и хирургом? Самому-то не смешно? — усмешка как мёд растеклась по ушам, да Шунтаро тоже забавляла его профессия, от чего он сам невольно улыбнулся. — Спасибо конечно, но это не я выбирал себе профессию, — даже с какой-то радостью, как показалось брюнету, ответил блондин. Ну наконец-то хоть какая-то эмоция на этом каменном личике, жаль только то, что он не может её увидеть… — А кто? Вечно озабоченные твоей учёбой родители, которые вместо сказок на ночь в детстве читают тебе очередную парашу про инфузорий-туфелек и амёб? — уже в голос посмеялся Нираги, и внутри растянулось что-то обжигающе горячее, что-то, что заставило сердце биться чаще. — Ну, можно сказать и так. У меня в принципе не было детства, я не знаю, что такое родительская любовь. Не думаю, что я когда-то был им нужен, они обычно не интересовались моей жизнью, кроме как учёбой. Отец всё время хотел, чтобы я был хирургом, поэтому пихал мне под нос эти несчастные книжки по химии и биологии, — как-то обречённо сказал Чишия, ковыряя уже проделанную дырочку в асфальте. — А друзья? Или ты до восемнадцатилетия жизнь провёл, сидя за книжечками? — словно почувствовав еле заметную смену эмоций и тоже сбавил обороты, спросил Сугуру. — Я тебе больше скажу, у меня до сих пор нет друзей, и за книжечками, как ты сказал, я жизнь провёл намного дольше, чем ты думаешь. — Эти слова как-то даже неприятно надавили на брюнета, ведь он, как никто другой, знал, каково это, когда у тебя нет друзей и всё время ты пытаешься добиться внимания от своих родителей, поднося им свои успехи в учёбе. — Хотя нет… У меня был друг, один-единственный. Мы дружили около года, а потом… он завёл меня в подворотню, и меня избили его дружки. Я рассказал ему все свои тайны: про родителей, про жизнь, кто мне нравится, а кто нет… Наша дружба была для него просто спором… Пока меня били всем, что только под руку попадётся, он просто смотрел на это со стороны и улыбался. Чишия говорил об этом как о должном, будто бы ещё тогда понимал, что этим всё и закончится. В голове крутились неприятные воспоминания о прошлом, они, как ток, пробивали внутренности насквозь и превращали их в кашу. Он ни с кем не делился этой информацией, никому не рассказывал о детстве так, как рассказал этому брюнету, и рассказал он это не потому, что это его тяготило или он как-то ему доверял, а потому что должен был. Он должен был рассказать об этом хоть кому-то, хотя бы просто потому, что перед смертью не хотелось, чтобы всё это оставалось в тайне. — Причём… били меня не за то, что у меня были какие-то проблемы с родителями, а за то, что я был не таким, как они. За то, что… — он запнулся, обдумывая свои следующие слова. Ему, конечно, вряд ли сильно прилетит, учитывая состояние этого мудака, но насмешек в свою сторону от Нираги получать тоже не сильно хотелось, хотя уже всё равно — за то, что не привлекали меня девушки… Этот утырок рассказал им всё до последней капли, и тогда я принял решение, что больше не буду никому доверять и показывать то, что у меня внутри… Хотя это не я принял такое решение, а мозг. Родители на это ничего не сказали, отвели меня к врачу и перевели в другую школу, боясь за мою успеваемость, а не за мою жизнь. Меня потом подлавливали в подворотнях несколько раз, но тогда я отделывался лёгким испугом. Весь свой рассказ он смотрел в смеркающееся небо, а брюнет не перебивал его, просто сидел и внимательно слушал как сказку на ночь. В какой-то момент Шунтаро даже подумал, что тот уже умер, пока он изливал ему душу, и внутри опять стало как-то сопливо-грустно. Лишь в глубине подсознания он понимал, что Сугуру его поймёт, не осудит, возможно, даже пожалеет, хотя вряд ли такой человек, как он, ещё способен на сострадание. По телу прошлась неприятная дрожь от осознания, что этот котяра тоже не всегда был таким, каким он является сейчас. Возможно, он был таким же добродушным и жизнерадостным ребёнком, которого так же, как и его, сломал этот убогий мир. — Как бы сильно мне ни хотелось этого говорить, но… мы слишком похожи, — совершенно спокойно пробубнил брюнет, отчего Чишия усмехнулся. — О, ты даже не представляешь, насколько сильно мы похожи, Сугуру… Два забитых ребёнка, которые решили свою судьбу таким образом. Оказавшись бы на твоём месте, я бы, наверное, тоже перестрелял пол пляжа и, возможно, даже вынес какую-то выгоду с этого, а не просто мимолётное удовольствие. Последовало молчание. Да, наверное, если бы этому коту дали в руки огнестрел, он бы точно так же без какой-либо жалости перестрелял всех тех людей, у кого есть хотя бы желание вернуться домой в нормальный мир, вот только ему самому там делать нечего. У него никого нет, его никто не ждёт дома с приготовленным ужином после работы, его там в принципе никто не ждёт, так же, как и Нираги. — А как же та сисястая манда, которая вечно с сигареткой в зубах гоняется? Вы вроде с ней хорошо общаетесь или у вас что-то большее, чем просто дружба? — в привычной манере, но более отстранённо пробормотал Сугуру, глядя на замызганный грязью и кровью бордюр, пытаясь хоть как-то боковым зрением уловить эмоции белокурого парня. Да, он понимал, что вряд ли между этими двумя такими разными людьми может что-то быть, кроме дружбы, тем более блондин сам только что сказал, что его не привлекают девушки, но, может, его вкусы поменялись, и он уже давно живёт как обычный нормальный человек. От своих же слов в груди снова защемило, но уже не от сострадания, а от непонятной неосознанной ревности, причину которой брюнет сам разобрать не мог, оставалось только дожидаться ответа от о чём-то задумавшегося Чишии. — А, ты про Куину? Ха-ха… Нет… Нас связывала лишь одна цель: украсть все карты и сбежать с пляжа. Мы даже друг друга толком не знаем, что уж там говорить про дружбу… — И вновь эта усмешка, от которой словно дышать становится легче. Усмешка, которая служит Нираги как маяк в туманном мире, и он готов идти на свет этого маяка, стиснув зубы от боли. И он готов забыть обо всех обидах и ненависти к этому человеку просто потому, что это не он, а жизнь такая. Брюнет согласен отказаться от всех своих моральных принципов, насрать на то, что этот придурок может ему в любой момент воткнуть нож в спину. Ну нет. Он так не может поступить с собой, он не может пересилить себя и своё завышенное эго. Хотя он уже перекатывается к Шунтаро, не обращая внимания на острую боль, которая дырявит его изнутри, и садится рядом с ним, тяжело дыша. Блондин смотрит на него опять, не выражая каких-либо эмоций, такое чувство, что он даже не знает, что это такое, хотя пару минут назад его голос был хоть капельку да эмоциональным. — Я же сказал, не напрягайся… Сейчас умрёшь от потери крови, а я тут с твоим трупом сидеть не собираюсь, — промурчал как кот Чишия, разглядывая брюнета уже напрямую. Нираги на это замечание лишь усмехнулся. Теперь он снова почувствует этот пристальный кошачий взгляд на себе, не в силах от него спрятаться. — Тебя как зовут хоть?.. А то я умру, так и не узнав имя того, кто мучал меня последние два месяца… — растянув подобие улыбки на пересохших губах, Сугуру тоже в открытую начал разглядывать блондина, и он не будет скрывать, что в сумерках, которые уже накрыли улицы Токио, он выглядит очень даже привлекательно. Странно то, что до этого брюнет даже не знал его имени, да, наверное, кроме уже мёртвого Шляпника и его самого никто не знал. — Считай, что это моё последнее желание… Я хочу узнать твоё имя перед тем, как сдохнуть. — Шунтаро… Чишия Шунтаро, — улыбнувшись, отозвался Чишия. Впервые искренние, хоть и не так выделяющиеся из основной массы, эмоции проявились на чужом лице. И эта улыбка развела огромный костёр где-то внутри, заставляя Нираги шире улыбнуться. Впервые он чувствовал по отношению к этому человеку что-то большее, чем просто гнев и ненависть, и пусть в глубине души это до сих пор пугает, но он не пещерный дайвер, чтобы копаться в глубине своей души. — Знаешь, Шунтаро… Если бы обстоятельства сложились по-другому, я не хотел бы тебя убить, узнал бы получше еще в начале твоего прибывания на пляже, и ты бы не сжёг мне пол ебла с телом, я бы с тобой дружил… Честно… Если бы мы были в другой вселенной, я бы, возможно, на тебе женился… — явно не скрывая последнего сдерживая прорывающийся смех сказал Сугуру закрывая темные глаза дабы не видеть чужую насмешку над собой. — Даже так? Что ж… видимо, ты слишком много крови потерял, раз несёшь такую хрень, — тихо и искренне посмеялся блондин, видя, как другой стыдится своих же слов. — Ладно… Если бы ты не был таким моральным уродом в другой вселенной, я бы, наверное, тебя даже полюбил… Этот мурлыкающий голос скользит по ушам как сыр по маслу. Нираги хочется чуть ли не хвостом вилять от удовольствия. И как он раньше не замечал этих райских звуков которые доносятся с рта этого кота..? он бы так и облизал его всего чтобы услышать этот звук мурчания еще раз, увидеть эти эмоции еще раз… все таки эта тупая блондинка может когда хочет, хоть эмоции и не льют через край, но обычный смех это уже что-то, Сугуру даже не помнил такого что бы Шунтаро просто посмеялся.. — Ты тогда тоже исполни мое последнее желание… Если мы всё-таки выживем, ну или выживешь только ты… Обещай, что ты никому никогда не расскажешь про то, что я тебе рассказал. Пускай это останется нашим маленьким посмертным секретом… — спокойно улыбаясь, тихо проговорил Чишия, прожигая брюнета хитрым взглядом насквозь. Вновь копается в голове, и Нираги это чувствует, но ему даже это нравится. Он согласен полностью отдаться этому кошачьему взгляду полностью, чтобы эти янтарные глаза изучали его дольше и вытаскивали из него любую информацию. — Ты уже умирать собрался? Поверь, я так же не собираюсь тут сидеть с твоим трупом и глядеть на твою, как всегда, безэмоциональную моську, тем белее с моими то ранениями я явно сдохну быстрее тебя если конечно придурок Арису не соизволит побыстрее разобраться с дамой червей — а ведь и правда. веки становятся с каждым разом все тяжелее, дыханее давно сбилось и брюнет пытается не закашлять что бы не напрягать мышцы не дела себе тем самым больнее. — тем более даже если я не умру сейчас то сто процентов умру через день или два.. за это нужно отдать должное тебе.. — Ну вот, видишь… Зато мы умрём от рук друг друга… Всё честно, — ещё пытаясь сохранить каплю рассудка, проговаривал Шунтаро, стараясь не моргать так часто. Бок уже изнывал от тупой боли, так же как и плечо. Из майки и кофты уже можно выжимать кровь вперемешку с потом. — Но даже так мне было приятно умирать в твоей компании. В нарастающей темноте раздался звон и гул лазера, который пробил насквозь крышу небоскрёба, после чего механический голос объявил победу. «Вы победили. В качестве награды мы предоставляем вам выбор: остаться здесь или вернуться домой». Из последних сил, выдавливая сбивчивое слово «домой», Чишия посмотрел на сидящего рядом с ним брюнета. Он смотрел куда-то вдаль, будто высматривая что-то в тёмном небе. Веки тяжело опускаются, и он больше не может сдерживать очередной сонный позыв. Размеренно дыша, Шунтаро скатывается вниз по холодному металлу дверцы машины, меняя своё положение и засыпая. Последнее, что он слышит, это хриплое дыхание и такое же хриплое: — Домой. Какая идиллия.