.
28 марта 2025 г., 04:33
Тихое сопение, приглушённый шум ночной жизни улиц Скайхэвэна, мерная дробь дождевых капель, барабанящая по стеклу, и приятное тепло дорогого человека рядом — самые драгоценные моменты, каждому из которых Калеб с боем находит место в подконтрольном злосчастному чипу разуме. Виски страшно ноют тупой пульсирующей болью, правое плечо наливается неприятной тяжестью — Калеб на мгновение жмурится, прогоняя заволакивающую разум дымку сна, и наполняет лёгкие родным запахом, знакомым с самого детства. Головная боль, конечно же, не отступает, но Калеб находит в себе силы потерпеть ещё немного. Ради неё.
Сон не спешит свинцовой тяжестью опускаться на опухшие веки. Калеб неуютно ворочается, упираясь взглядом в потолок, на котором пляшут неясные тени. В этих тенях он видит своё прошлое и будущее — такое же туманное и неопределённое. Единственное, что есть у Калеба — это настоящее. Настоящее, наполненное тяжестью в правом плече, безустанной борьбой за ясность разума, жуткими головными болями, холодом металлической подвески на груди и недоверчивым взглядом родных глаз, ранящим глубже и мучительнее всего пережитого в лабораториях Эвер.
А ещё у него есть странные сны.
Вероятнее всего, просто сбои в работе чипа, тем не менее, они слишком реалистичные, и потому... пугают. Многократно повторяющиеся и совершенно однообразные. Калеб, кажется, выучил порядок всего в них происходящего наизусть.
Из раза в раз — одна и та же комната с широкими окнами, распахнутыми настежь. Вздымающиеся, подобное пене на морских волнах, от малейшего дуновения ветерка шифоновые занавески. Много мягких широких кресел, заваленных декоративными подушками. Сидеть в них — одно удовольствие, ведь можно вытянуть уставшие ноги во всю длину. Лёгкая фоновая музыка, что-то отдалённо напоминающее любительскую игру на фортепиано, ласкающая слух своими безмятежными переливами.
И ни души вокруг.
Калеб невероятно благодарен своему воспалённому мозгу, сожранному чипом, за то, что хотя бы во сне он может обрести столь желанный покой. Прикрыть глаза, откинуть голову на спинку кресла и забыть про преследующую его боль, оставшись наедине с абсолютной пустотой в мыслях и на душе.
Но стоит только музыке стихнуть на мгновение, опасть волнующимся шторам и моргнуть тёплому свету, как его хрупкое единение с пустотой нарушается.
И тогда приходит Она.
Призрачный образ, являющийся ему из пустоты.
Её ненавязчивое присутствие почему-то совсем не беспокоит. Даже несмотря на то, что они совсем не знакомы.
Она может находиться рядом бесконечно долгие мгновения, ничего не предпринимая. Калеб ощущает на себе её взгляд: его лучистое тепло греет щёки и лоб.
Калеб не открывает глаз, зная, что всё равно не сумеет увидеть её.
И тогда он обычно решается с ней заговорить. Спрашивает у неё всякие глупости, шутит, отпуская себя и растекаясь в кресле безвольной массой. Он не слышит её голоса, но отчего-то знает, когда она фыркает от смеха, когда отвечает ему колкостью и когда просто молча улыбается, невольно заставляя алеть кончики его ушей.
Потом ей надоедает просто на него смотреть. Она становится смелее в достаточной степени, чтобы коснуться его. Её прикосновения несравнимы ни с чем на свете: лёгкие мягкие поглаживания по голове, щемяще-нежные и аккуратные, словно она приручает дикое пугливое животное. Калеб невольно усмехается, заставляя её замереть. После этого она обязательно хлопнет его по плечу или ущипнёт за бок, чтобы шутливо поставить на место. И её прикосновения вернутся, опускаясь исцеляющим теплом на плечи и руки. Калеб млеет под её касаниями и подставляется, как уличный кот, дорвавшийся до человеческой ласки. В такие моменты он совершенно забывает обо всём на свете, даже о плещущейся внутри нескончаемой боли.
Как бы сильно ему хотелось ощутить мягкость её рук и гладкость её кожи по-настоящему, а не через разделяющую их завесу — такую незначительную и такую бесконечную одновременно.
Калеб называет её Моной Лизой.
Она столь же безмолвна и эфемерна, сколь неуловимо прекрасна, прямо как известная картина: сколько ни вглядывайся, частью его реальности она стать не сможет.
— Пожалуйста, не уходи, — сломленно шепчет он, забываясь на мгновение.
И она прислушивается к отчаянной мольбе, пропуская его волосы сквозь пальцы и тихо вздыхая.
Калебу кажется, что в такой тишине, наполненной светлой печалью, они сидят бесконечно долго, вслушиваясь в переливы нот, извлекаемых из несуществующего фортепиано.
По пробуждении он чаще всего обнаруживает себя ещё более разбитым и с застывшими кристаллами соли на щеках. Под обеспокоенный взгляд родных глаз и тихий вопрос о самочувствии он отмахивается, что опять переживал во сне пытки Эвер.
Но самая настоящая пытка — смотреть в родные глаза и ощущать душащую хватку стыда и вины на собственной шее.
Калеб любит её.
Так сильно любит, что готов пожертвовать всем в своей жизни, лишь бы сделать её счастливой.
И эта любовь причиняет ему ещё больше мук, чем застаревшие шрамы от скальпелей и исколотые шприцами внутренности.
Иногда Калебу кажется, что он медленно сходит с ума.
Он путает сны с реальностью, замечая в родных чертах то, что было свойственно лишь эфемерной Моне Лизе — такое нежное, чуткое, робкое, совсем непривычное и чужое для выученного наизусть за годы образа подруги детства.
Однажды, когда они в очередной раз ностальгировали по былому, она на мгновение замолчала. Её мысль оборвалась на полуслове, и Калеб тогда озадаченно взглянул на неё, оценивая необходимость начать волноваться. И то, что он увидел, заставило его замереть: она улыбалась. Улыбалась так... По-другому, так себе несвойственно, пугающе и завораживающе одновременно.
Так улыбалась бы Мона Лиза, не будь она плодом его воображения.
Неясные тени на потолке замирают и сливаются в единое целое. Калеб отворачивается, совершенно опустошённый и подавленный. На мгновение он прикрывает глаза, ощущая всю тяжесть своего полуживого тела. В сонном мареве ему даже слышится убаюкивающий шёпот, зовущий его по имени. Такой потусторонний и тихий, словно из другого мира, недоступного, но горячо желанного.
«Калеб, пожалуйста...»
«Хочу забрать твою боль...»
«Калеб...»
«Я люблю тебя...»
Прежде, чем провалиться в такой привычный успокаивающий сон, Калеб не сдерживает долгий тяжёлый вздох. Как жаль, что его Мона Лиза — лишь сбой в работе чипа.
