Агрессивных собак убивают на месте.

Слава хороший, Слава не ударит. Крутятся в голове слова, как неприкаянные, пытаются прижиться, да не могут. Так и Валера мается, теребит распустившийся край рукава свитера, нервно поглядывает на обшарпанную дверь. Ждёт, когда хозяин его навестит, помашет косточкой, помурчит любовно команды, побьёт лениво по щеке, а иногда и вовсе не лениво. Валера считает, что он где-то страшно нагрешил, да так сильно, что теперь его тело оказалось в настоящем аду. Вроде нужно сначала умереть, а затем уже идёт ад, но у Туркина почему-то всё наоборот, всё через жопу. В зеркало смотреть стыдно, тошно до слёз. Синяки сошли на нет, на месте ранок остались незаметные шрамы, но Валера перестал видеть в себе какое-либо достоинство, личность, он живёт уже месяц под наблюдением мужика ни вздохнуть ни повернуться, кроме как своей "комнаты", нельзя. Даже сбежать нормально не может. Когда Валеру по доброте душевной выводили на улицу, а такое произошло только два раза, парень давал дёру мгновенно. И, вроде бы ноги у него длинные, сильные, но охранники КПСС определенно были ловчее. Итог был один - Валеру ловили. Вжимали мордой в обжигающий снег, скручивали руки, поднимая на ноги. Слава всегда громко, заразительно смеялся, при виде недовольного лица Туркина. Ему доставляло удовольствие, что животное ничего сделать не может. Что оно в его власти. Животное брыкалось, кусалось, животное вопило, плакало, животное делало вид, что стало послушным, а на самом деле затая огромную обиду глубоко внутри себя. То, что Валера чувствовал к Славе, их совместная ночь, было ошибкой. Грязной, липкой ошибкой. Эта слепая, исколотая, переломанная любовь не была настоящей, а лишь жалким подражанием. Её подкинул воспалённый мозг, только бы не обращать внимание на творящийся ужас вокруг. Это было больше похоже на медвежью услугу, чем на искреннюю помощь собственного разума. Туркин с наслаждением принимал всё внимание КПСС, впитывал подобно губке, чтобы ночью, осознавая своё никудышное положение, всё выпустить через слёзы. Он вроде даже живёт хорошо, его кормят, любят, если так можно назвать чувства Славы к юноше, но нет, здесь он как в настоящей клетке, стыдится своего существования и ждёт приближающуюся участь. Заходят без стука, нахуй правила приличия, здесь такого не знают. Валера еле заметно вздрагивает, он почти привык к внезапным появлениям. — ну что, птичка моя, в клетке заточённая. — произносит Слава нарочито ласково, с яркими нотками насмешки. Подходит медленно, запускает пальцы в запутавшиеся кудри. Излюбленный жест. Слышно, как на его лице расцветает улыбка. — как сегодня наше настроение? Рядом плюхаются чересчур тихо, укладывают руку на плечо и утягивают назад, почти что на себя. Туркин легко поддается, старается не смотреть на "хозяина", для своего же блага. Движения Славы мягкие, по-кошачьи плавные. Второй рукой он проводит от плеча до запястья Валеры, легко его обхватывает, поднимает на уровень глаз. Рукав свитера быстро спадает, обнажая тонкую, уязвимую часть тела. КПСС тыкается носом куда-то за ухо, не отводит взгляда от их рук. Большим пальцем надавливает на голубые нити вен, спрятанные без особого энтузиазма под тонкий слой кожи. После оглаживает приглянувшийся участок и, кажется, сдерживает себя, чтобы не цепануть ногтем кожу. Она такая бархатистая, гладкая, шрамы на ней будут смотреться поистине уродливо. Отпрянув от Валеры, Слава чуть наклоняется, сокращая расстояние, и, немедля, оставляет сухой поцелуй на запястье. Такой короткий и неожиданно горячий, от него в груди колит болезненно, а глаза, смотревшие на всё это, бегают лихорадочно по комнате, желая найти хоть что-то, за что можно зацепиться. — настроение есть. Валера должен играть роль послушного мальчика, пса, кого угодно, главное - послушного. Это обязательный пункт, обведённый еле рисующим красным карандашом. Не важно, что он в последнее время начал показывать зубы - то даст отпор, то пошлёт куда подальше. А Слава почему-то терпит, только даёт освежающий шлепок по лицу и продолжает то, за чем он пришёл. — это радует. Пальцами Слава пробирается под вязаный рукав, они холодные, противные, колючие, Туркин только ёжится, чувствует мурашки, бегущие от поясницы до самого затылка. Не заметив, рука Славы уже без стеснения скользила от живота к груди. Губы оказываются на шее, спускаются ниже, щекочут. Усыпляют бдительность. Так быть не должно, но это происходит, это реальность. Руки КПСС заходят за спину, спускаются к бёдрам, заканчивая свой странный, ветвистый путь. Валера проявляет инициативу, старается быть хорошим, предвкушая последующие события. Но неожиданно Валеру, ухватив за плечи, стаскивают на пол, ставят на колени перед собой. Валера не понимает. — поработать нужно, малыш. Слава чуть съезжает к краю дивана, принимается расстёгивать ширинку. Валера, видимо, ко́сит под дурачка, раз сидит с такой недоумевающей мордой. Смотрит как мышь, разве что глаза из орбит не выпадают. Осознание приходит, когда перед носом возникает член. Вырос как гриб и ножом только осталось срезать, да в корзину положить радостно. Жаль ножа под рукой нет. — ...что? Вырывается самостоятельно, без задней мысли. Нет, Туркин смотрел пикантные фильмы, он знает, по собственному опыту, жаль не желанию, что такое эротика, но член в рот ещё никто не совал. Тем более он. КПСС на его вопрос многозначительно ведёт бровью, кивает на свой полу вставший орган, явно намекая. Может не в рот, а только рукой подрочить нужно и это просто Валера уже с ума тут сошел. Ну подрочить так подрочить. Сплюнув в раскрытую ладонь, Валера уже тянется обхватить член Славы, но его останавливают. — не-не, губами. Приплыли. Взгляд поднимается к наглой морде, желание плюнуть в неё столь острое, что становится даже больно и раздражающе дышать. Валера облизывается, его подгоняют, расставляют ноги пошире и приспускают штаны, видимо, чтобы слюной не испачкали. Нужно быть послушным. Ладонь находит упор в ободранной обивке старого дивана, вторая же, испачканная в слюне, играет роль поддержки для начинающего. Нужно привести член в стоячее положение, и придумать, как начать. Что нужно, прикоснуться губами? Облизнуть? Слава, завидев как мешкается Валера, косо улыбается и решает словесно помочь. И лучше бы не помогал, Туркин никогда от этого позора не отмоется. Ему противно от одного только описания действий, а тут их ещё нужно воплощать в жизнь. Внутри кипит вязкое отвращение, оно выделяет негустую пену заинтересованности, медленно варится, доходя до готовности. Валера решает, чем быстрее начнёт, тем быстрее закончит. Отчего, мысленно намотав сопли на кулак, берёт в рот. Проще ни думать, ни задумываться, что находится у тебя во рту, а то блевать охота. На языке чувствуется терпкий, солоноватый привкус, от него слёзы на глазах появляются в считанные секунды и пустой желудок больно сжимается. Туркин задействует каменную руку, мастурбирует член, неумело посасывая горячую плоть. Сверху доносится приглушённый выдох, а на голове неожиданно оказывается чужая рука. Она давит на макушку, заставляет опуститься ниже, заглотить больше, задушить бедного Валеру. Туркин он неожиданности забывает как дышать, он сопротивляется, хочет отпрянуть, но сталкивается с крепкой хваткой и в голове вспыхивает мысль, которую нужно воплотить в жизнь. Зубы впиваются в нежную кожу, даже кажется, что прокусывают насквозь. Теперь слышится только крик. Валеру оттаскивают силой, бьют, крича разные ругательства. Во рту привкус крови, даже непонятно, своей или чужой. Удары приходятся чётко по голове, груди, животу, Туркин болезненно стонет, прикрывает лицо руками, лишь бы его не изуродовали вновь. — тварь. Слышится глухой, трясущийся от злобы и боли голос. А затем дверь закрывают с громким хлопком, и Валера уже знает, что в ближайшие дни он и крошки в рот не положит. Холодный пол перестает быть таковым, перенимает на себя роль обогревателя, заставляя Валеру двигаться в поисках остужающей поверхности. Собрав остатки сил в руки, Валера перемещается на диван. Перед глазами мутно, тело ломит, возникло ненавязчивое желание удавиться. Туркин желание не прогоняет, только бережно прячет в карман, так, навсякий случай. В хозяйстве пригодится. Не стесняясь, Валера сплевывает кровь, смешанную со слюной, на пол. Она всё равно высохнет, как и всё остальное, что побывало на бетонной поверхности. Пропадет, возможно, оставит после себя какой-то след, но позже он перекроется другим, более ярким. Свитер впитывает влагу с губ, слизывает её своим шерстяным языком досуха, жадно облизывается, молча показывая, что сделает это ещё раз, если понадобится. Голова гудит так, что охота плакать. Сжимая зубы, Туркин закрывает глаза, кажется, что и это сделать без боли невозможно. Нужно уснуть, вместе со сном приходят силы. Вспомнились слова Вовы - "В здоровом сне - здоровый дух!" Судорожный вдох, выдох. Валера, переступая через скрип костей, скручивается в позу эмбриона, стискивает с силой свободную ткань штанов, и скулит так отчаянно, надорванно, уставше. Он хочет обратно, хочет домой. В голове рой мыслей шуршит, звенит, удивительно убаюкивает. От одной мысли перескакивает к другой, каждый раз проваливаясь в болезненный сон всё больше и глубже. Туркин без понятия сколько он проспал. Но это было отвратительно. Валера просыпался, по ощущениям, каждые пять минут, когда на деле проходило несколько часов, а то и больше. Страшно хотелось пить, в горле было сухо так, что сглатывать стало проблематично. Ломота в теле не прошла, лишь слегка успокоилась, затаилась на заднем плане. Она даст знать о себе в самый неожиданный момент, сбивая с ног, сшибая горячую голову с плеч. Валера садится на диване, морщится, надо осмотреть себя. Зеркальце, висевшее на стене, казавшееся на вид самым лёгким предметом на свете, оказывается тяжелее булыжника. От такого подвоха сердце в пятки уходит, видимо, голод делает своё дело, забирает оставшиеся силы, чтобы не сожрать первым делом пустой желудок. Установив зеркало на диване, Туркин встаёт перед ним и приподнимает свитер. Перед глазами мелькают темные пятна. Стремительно чернеющие синяки по-хозяйски расположились на животе, они заходят на бока, уходят дальше, но Валера не решается заглядывать себе за спину, понимает, что там ситуация не лучше. Зеркало приземляется на стол, а Валера на диван, на этот раз лицом к спинке. Узоров на ткани нет, нечего рассматривать, отчего Туркин вновь проваливается в очередной, неглубокий сон.

***

Его будят лёгкой тряской за плечо, еле разлепив тяжёлые веки, Валера видит перед собой размытое тёмное пятно, которое, спустя пару морганий, приобретает очертания Зимы. Не может быть. Туркин просыпается мгновенно, принимает положение сидя и, в каком-то забвении, хватается за плечи друга. — ты... Зима молча улыбается, Валера и вправду не верит. Куртка картавого под пальцами такая реальная, мягкая, слегка холодная, видно, что только с улицы пришёл. Внутри всё сжимается и лицо гореть начинает, на глазах наворачиваются слёзы. — ты не представляешь где я был. — сипло выдавливает Туркин, сжимая верхнюю одежду Зимы с силой. В ответ только кивок и полнейшее понимание в чужих глазах. Валеру гладят по кучерявым волосам, прижимая к себе второй рукой. От этого Валера раскисает ещё больше. Заводит руки за спину Зимы, держась за вещь как за последнее спасение и рыдая навзрыд. Лёгкие скручивает и пальцы уже немеют, горячие слёзы пачкают щеки, забегают в рот, оставляя после себя солёный привкус. Вахит осязаем. Вахит рядом, и как будто не было этого месяца страха, воспитания, голодания за один лишь малейший проступок. И не трахали его как дешёвую прошмандовку с улицы ежедневно. Наконец он...свободен? Резкий грохот заставляет открыть глаза. Перед ним вновь та старая обивка омерзительного дивана. Тело сковывает пробудившаяся, вместе с сознанием, боль. Холод комнаты целует мокро в лицо, оставляет после себя бисеринки холодного пота на лбу. Сердце бешено стучит в груди, в ушах стоит только глухой стук и больше ничего. — поднимайся. Не Слава. Один из его дружков. Туркин не слушается, пускай с ним делают, что хотят. Он даёт стащить себя с дивана, протащить по пыльному полу до самой двери, а потом получить пинок под зад, потому что его тащить всё время не собираются. Валера поднимается на ноги нарочито медленно, скрипя зубами и судорожно вбирая носом воздух. Тяжёлая рука толкает в плечо, подгоняя идти быстрее по тускло освещенному коридору. — да иду я, не толкай, сука. На оскорбление с его стороны ноль внимания, они продолжают идти, Валера прогоняет в голове мысль, что его ведут к выходу. Так и оказалось, перед носом Туркина открывается дверь и дневной свет оказывается для него световой, ослепляющей вспышкой. Валера стонет недовольно, ступает на землю не твёрдо, идёт вперёд. Снег никуда не ушёл, лежит всё тем же, нетронутым слоем, пышет свежестью и блестит от тусклого солнца. А впереди стоит собственной персоной, ненаглядный, самый лучший хозяин, а точнее, Слава. Стоит в своём ублюдском пальто, вычищенном до маниакального, выдуманного скрипа, который стоит в ушах по минуте, а после оседает мерзкой, тянущей болью в пояснице. Валера ощущает неладное. Так животные чувствуют приближающуюся смерть. Волосы на затылке встают дыбом, когда на лице КПСС нет и намека на улыбку. Обычно улыбается, задабривает хорошим положением духа. А теперь стоит без настроения. Что, укус мешает нормально существовать? Валера сдерживает порыв смеха от собственной мысли. Смех смехом, но тут другое. Слава чуть-чуть наклоняет голову в сторону, туда, где стоит его охранник. — ты можешь идти. Слышатся шаги, быстро отдаляющиеся обратно внутрь здания. Сразу же становится неуютно, Валера остался наедине с хищным зверем, жаждущим свежей крови. Вроде бы и есть куда бежать, но Туркин словно в клетке, будет биться обо все стены, пока что-нибудь себе не сломает от слишком ярых попыток найти выход. Вокруг большое пространство, неподалеку стоят голые деревья, припорошенные снегом. На бетонном заборе дополнительной защитой улёгся запутавшийся, высушенный вьюн. Летом наверняка здесь очень красиво. Валера еле заметно подрагивает, всё-таки зима ещё вовсю бушует и заканчиваться не собирается. Но он не кутается посильнее в свитер, не прячет руки в карманы, только стоит и смотрит в ответ на хозяина, ждёт, когда тот что-нибудь да выкинет. — знаешь, зачем ты здесь? — догадываюсь. Желание удавиться затрепетало в кармане, оно прошло инкубационный период и вылупилось в осознание скорой смерти. Теперь оно отчаянно пытается выбраться, царапается, грызет ткань штанов, вынуждая обратить на себя мимолётное внимание. Слава манит к себе пальцем, остаётся на месте, когда Туркин следует его указаниям. И сейчас должна быть длинная речь, посвященная тому, какие же Валера подавал надежды, такая породистая псина, а в итоге характером не вышел. Но молчание затягивается. КПСС как-то лениво лезет рукой за пазуху, достает оттуда пистолет, Туркин даже не удивляется, понимает, что такое лучше банального удушения или избиения до смерти. — ты много косячишь, — Слава проверяет наличие пуль в магазине, заряжает пистолет, осматривает его чересчур долго, время тянет. — мне это очень не нравится. Валера поджимает губы, старается не опускать взгляда, следит за движениями рук. Видно, как КПСС старается подобрать слова. Он не сильно подкидывает оружие в своей широкой ладони, прикидывает вес в уме. Слава тот ещё психопат, по нему психушка плачет. — я люблю покладистых, мне нужно- — убей меня, — прерывает Славу Туркин. Слушать то, как Слава любит ебать покладистых мальчиков, и что агрессию он не потерпит, вызывает только шквал раздражения и желание уже не укусить, а откусить ему хрен. — зачем тянешь? Хозяин удивлённо вскидывает брови, но молча подходит ближе, пока не сокращает между ними расстояние до минимума. Оба смотрят друг другу прямо в глаза. Валера чувствует, как ему на затылок ложится чужая ладонь, стискивает волосы до знакомой боли. И вдруг его целуют в губы, жмутся к нему медленно, горячо. Вместе с поцелуем в грудь тыкается твёрдое, холодное дуло пистолета. Оно вжимается в свитер, вот-вот разорвёт вязаный узор, а затем пробьёт кожу, кости, лёгкие, пройдет тело насквозь, оставляя после себя сквозную дыру. Валера закрывает глаза, отвечает на сухой поцелуй и в ту же секунду раздаётся оглушительный выстрел. Пуля внутри варит кровь, сжигает мясо, органы, из-за неё становится невыносимо больно. Мозг накидывает варианты спасения, нужно зажать рану ладонями, позвать на помощь, хоть что-то. Валера из всего предложенного только отшатывается назад, ноги мгновенно теряют всякую способность стоять ровно и он падает мешком на притоптанный снег. Взгляд елозит вяло по небу, переходит к подошедшему Славе. У того на лице до сих пор ничего не написано, даже отвращения не видно. Тяжёлое, судорожное дыхание замедляется. Непонятно, прошла ли пуля насквозь, но под спиной стремительно растекается горячее месиво, приятно контрастирующее с холодным белым одеялом. Возможно, это судорожно думающий мозг подкладывает фантомные ощущения и Валере всё это кажется. Вроде бы, когда умираешь, перед тобой должны предстать дорогие тебе люди, но ничего не было, кроме боли, ничего. Даже грустно. Слава расплывается надвое, натрое, смешивается с серым небом, от этого всё вокруг чернеет, проваливается глубоко под землю и, по ощущениям, Валера тоже падает, пока сердце не перестает стучать в ушах. Слава пинает бездыханное тело, удостоверившись, что всё, конец. Задумчиво покрутив в руках пистолет, он прячет его обратно за пазуху и покидает место преступления, громко говоря: — можете его убирать. Слава хороший, Слава не ударит, он убьет тебя как животное - быстро и без раздумий. Как собаку.