Благовещение

Дождь шёл ещё с ночи. Зачастил в первом часу, и до сих пор никак не мог прекратиться, стекая по слеповатым осенним окнам холодными струйками. Полковник НКВД Поляков хмуро смотрел на дело, лежащее перед ним на столе. Столешницу освещал только электрический свет, бьющий из настольной лампы. Этот свет давно врезался в сознание, как врезается в память дурное воспоминание. Такой же лампой на допросах светили чекисты в лица допрашиваемых. Светили так, что яркость била, ослепляла и будто даже прожигала сетчатку. Сейчас перед ним было кое-что особенное. То, что можно было считать вызовом судьбы. Или вызовом судьбе. Душу чекиста сковывала тёмная благодать, словно он прикоснулся к чему-то сакральному и ужасному одновременно. Арсений давно поселился в мыслях Полякова. Он просочился в его нутро так естественно и спокойно, что оставалось лишь диву даваться, как мужчина жил до знакомства с ним свои пятьдесят лет. А ведь жил, и даже не думал, что бывает иначе. То было на Пасху. Под звон тревожных колоколов, жуя сливу, Валентин шёл по Александровскому саду. Пахло влажной землёй и свежей листвой. Тогда Поляков впервые встретил Стеклова. Дикое чувство овладело им. Абсолютно алогичное, и оттого безмерно прекрасное. Он увидел его издалека, в полумраке сводов клёнов и тополей. И тотчас замер на месте, чувствуя, как что-то тёмное и неодолимое сжимает грудь. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Его суровое сердце, закалённое годами службы и предательств, дрогнуло и затрепетало, словно корабль во время шторма. Взгляд Стеклова, голубой, ангельский, зимний, даже направленный в пространство, пронзал насквозь, вызывая одновременно желание спрятаться и приблизиться. Поляков сжал челюсти так сильно, что заныли зубы. Он хотел развернуться и уйти, но ноги, словно приросшие к полу, отказывались повиноваться. Кулаки сами собой сжались — часть его природы ненавидела эту внезапную слабость, другая часть жаждала большего. Когда Стеклов наконец повернул голову, их взгляды встретились. В этот момент Валентин почувствовал себя обнажённым и беззащитным, хотя всю жизнь гордился своей непробиваемой бронёй. Что-то древнее и первобытное шевельнулось внутри него — инстинкт хищника, нашедшего достойную добычу. Он не мог отвести глаз от этих черт лица — резких, но удивительно гармоничных, от этой осанки, говорящей о внутренней силе, от чувственных губ и характерных бровей. Желание подчинить, сломить смешивалось с непреодолимой тягой защищать и обладать. В эту секунду Поляков понял: эта встреча изменит всё. И от этого понимания становилось не по себе, слякотно. Что может сотворить с ними обоими его тёмная, всепоглощающая страсть? И отступать было уже поздно. Узнать всё об этом красивом незнакомце не составило труда. Арсений Стеклов был музыкантом, который никак не мог найти себя и получить признание. Какие-то его мелодии прозвучали в парочке спектаклей. В остальном же, работал композитор в никуда. Ему было тридцать лет, его родители происходили из буржуинов. Отец занимался инженерией, мать преподавала музыку. Оба погибли во время Гражданской войны. Сам же Арсений жил в комнате обычной коммуналки на Лиговском. Степенная жизнь, вполне себе серая и обыденная. И он, Поляков, вполне мог бы скрасить унылые дни Стеклова. Однако, тот отказался даже выслушать его. Загнанный и ужасно глупый... — Товарищ полковник, Арсений Стеклов приведён. Всё готово к допросу, — отчитался Киселёв, заскакивая в кабинет Полякова и прикладывая ладонь к виску, вытягиваясь в струну. Валентин небрежно кивнул ему и тяжело поднялся, беря со стола дело, по которому проходила подружка Стеклова. Через несколько минут они увидятся с Арсением, и это было волнующе.