Tango Notturno

      По сравнению с сорок вторым и сорок третьим, сорок четвертый год ощущался нескончаемой черной полосой, хотя, казалось бы, разве может быть ещё чернее? Судьба, измазавшись в саже, нырнула с головой в деготь. Грязь, развозимая опелями, стала более вязкой, затягивала берцы, так и норовя стянуть их с исхудавшей после урезки дневной нормы ноги. Осень раздела худенькие веточки ясеней, клён уже давно догорел и стоял обугленной палкой.       Клином летали птицы, чем-то напоминая немецкие самолёты. Постоянно моросил дождь, промозглый ветер студил и так закалённые Российским холодом кости. Осень сорок четвертого была несладкой – точнее сказать, пресной. Хотя, в армии кормили неплохо – военных фрицев уважали, отдавая им долю мяса рабочего и матери, дитя и старика. Кормили хорошо и гос.служащих, поэтому Сергей не голодал, и поэтому ещё страшнее было смотреть на впалые щеки женщин на улицах, на усталое лицо бледного шофера: ведь всего пару лет назад он сам сидел на этом месте, подвозя таких же, как он сейчас, сытых и тепло одетых солдат.       Ветер дул в лицо, заставляя щуриться, глаза слезились. Берлин по-вечернему гудел. Быстро проезжали машины, разбрызгивая слякоть из луж. Закрывались ещё рабочие магазины, в основном, непродовольственные. Парами или тройками ходили мужчины в форме. Ездила патрульная машина. Группой прошли студентки – кутаясь в шарфы и пальто, смеясь, гогоча что-то быстро и громко. Они выглядели хорошо, хотя в подкрашенных скатывающимися тенями глазах читалась усталость. Сергей хлопнул водилу по плечу, мотнул головой в сторону двери, и когда тот затормозил, вышел, не сказав даже банального "до свидания" – не позволяло звание.       Трехэтажный старой постройки дом сохранился неплохо с середины девятнадцатого века, разве что жёлтые стены уже несколько раз перекрашивали, да и относительно новая краска потрескалась, кое-где отваливаясь кусками. Парадная – второй этаж – тяжёлая дверь, обитая мягкой накладкой – ключ и два щелчка. Он входит в квартиру, убирая ключи обратно в карман, после этого снимая серое пальто, обнажая фрицевскую форму под ним. Раздеваясь и ставя ботинки на предназначенную для обуви стойку, он замечает здесь и вынужденно-сожительскую пару сапог. Значит, он уже дома и кодировку придется отложить до поздней ночи. Значит, снова предстоит чиркать карандашом под светом фонарика. Водить графитом по желтоватому листу, с головой спрятавшись под одеялом, будто бы маленький ребенок, будто снова в детстве – зачитывается приключенческими романами, пряча отцовский фонарик под подушку.       Растерев замёрзшие руки, Сергей проходит в гостиную, оставляя на стуле рядом с абсолютно голым рабочим столом кожаную сумку. На окне красуются грязные разводы, пасмурное небо заглядывает в комнату, освещая лишь одну ее половину, вторую оставляя в полумраке. Неуютно-серо в квартире, из яркого – теснящиеся в углу рядом с проигрывателем пластинки. Гилев гладит их взглядом. Тоска по любимой музыке рвет сердце, но здесь не включить ни одной советской пластинки – нельзя слушать русскую речь, нельзя вспоминать, иначе расклеишься. Душа чувственная все равно, душа уязвимая, а свою он должен держать в холоде и жёсткости, может даже в жестокости. А значит, придется отложить музыку до лучших времён. – Штефан? – Слышится приглушённое с кухни, а потом можно различить шарканье тапочек по паркету. Звук прекращается где-то в коридоре, стучит дверца ящичка. – Штефан, тебе почта. В магазине сегодня отвратно мало людей, я закрылся раньше. Ещё заезжал дядя, завтра требует тебя. – Сергей смотрит на чуть ссутулившуюся фигуру в мягком персиковом халате и тканевых тапках. Медные волосы уложены назад, прилизаны и вьются лишь с концов, не тронутых гелем. – Спасибо, что забрал, я совсем забываю про почту в последнее время. Чайник горячий? – Получив положительный ответ, Сергей возвращает взгляд на письмо и кладет его на стол, накрывая одной из близлежащих книг. ***       На кухне пахнет кофе и картошкой, разогретой на маленькой сковороде. Сергей сидит у стены, прислонив к ней голову, монотонно трёт рукой висок – раскалывается голова. Взгляд устало пялится на фигуру напротив. Пялится неосознанно и бессмысленно, ведь игнорирует и чужие длинные ресницы, и выглядывающую из-под ткани ключицу, и острый аккуратный нос. Из трёх лампочек светит лишь одна – другие работают,это просто экономия. Худые пальцы перелистывают очередную страницу газеты, а губы кривятся. – Бессовестно врут, мы не можем побеждать. Иначе я бы сейчас ел устриц и пил шампанское, а не кофе и вчерашний обед, – Шварц упорно не поддается пропаганде с самого начала войны, хотя сейчас, в сорок четвертом, даже самые промытые мозги начинают сомневаться в правдивости газет и радио-эфиров. Сережа в нем это ценит, ценит и его лёгкое презрение к дяде-капитану, и безмерную любовь к запрещённым в Рейхе писателем, тоже ценит. Но говорить с ним о самом важном – о его миссии, он все равно не готов, да и вряд ли когда-нибудь готов будет. – Не думаю, у нас преимущество и в технологиях и в людях, – Говорить это, конечно же, скверно, но притворство уже не режет сердце, не скручивает кости. Лгать, поддерживая личность "Штефана", отзываться на давно уже ненавистное имя, глаголить не свое мнение, жить не по своему паспорту, отвечать на вопросы, адресованные не ему, Гилёву, а немецкому служащему – его привычное состояние. Напряжённый мозг, запрятав пока все родное и любимое в самый дальний угол, выдает ответы, себе же противные, себе же омерзительные. – Не понимаю, как ты не видишь, – Немец нервно мешает ложечкой сахар в кофе, стучит ей по стенке фарфоровой чашки и кладет на тарелочку рядом с левой рукой. – Все видят, а Вы, – Шварц, явно обращаясь к людям армейским, продолжает возмущаться, – ходите с закрытыми глазами. – Лучше бы ты иногда молчал, Йоган, – Он кладет наконец-то руку с виска на стол и залпом допивает крепкий черный чай. – Наговоришь, я тебя ведь дяде сдам, – Он по-тёплому усмехается, наверное, Штефан бы так и сказал. Наверное, Штефан не стал бы сдавать его на самом деле. – Не сдашь, – Шварц откладывает газету и несёт кружку в мойку. – Ваша очередь мыть посуду, товарищ старший лейтенант. – Он по-лисьи улыбается, но улыбается одними губами, озорства в глазах нет, они выглядят тускло, застывше. Мужчина уходит в гостиную, оставляя Сергея на кухне.       За мытьём посуды есть время подумать. О том, что Йоганн очень мудрый и душой чистый, не запятнанной ни мыслями о превосходстве, ни презрением к "унтерам", о том, что он должен когда-нибудь сдать его увлечение "неправильной" литературой и неправильной мыслью, чтобы самому не попасться на этом. Теплая вода греет руки, и Гилев думает о том, что его сожитель разумно экономный для потомственной дворянской семьи, пусть сейчас дворянство в Германии ничего и не значит. Он думает о том, что, будь бы они на Родине, Йоганну бы подошли молодежные литературные кружки и общественная деятельность, что его бы лет десять назад очень ценили, как иностранного специалиста, и уважали за корни – популярна тогда была пропаганда дружбы с Германией. Заканчивая мыть последнюю серебряную ложечку, размышляет о том, что "Йоганн"– слишком грубо и почти не имеет мягких форм, и Щварцу бы подошло бы ласковое, но сохраняющее прежние черты имени, родное ушам "Женя".       Из гостиной доносится чуть скрипящая мелодия, он вытирает руки о вафельное полотенце, выключает на кухне свет и покидает едальное место.       А в гостиной совсем темно и играет танго нотюрне. Йоганн сидит в глубоком кресле, практически полностью утонув в нем и в своем наверное очень мягком и, визуально, безразмерном, халате. Крутится пластинка с тихим шумом, добавляя минорным, нежным нотам особое настроение – оставленности и и одиночества. Не станцевать танго, не услышать звонкий смех и дребезг бокалов в тостах за молодожён или чей-то юбилей. Сергей садится за стол. Щелкает настольная лампа – нужно работать. – Хочу съездить за новыми пластинками на выходных, ты съездишь со мной? Может, найдем что-то новенькое и не военное. Тебе правда не надоедают вечные песни о славе и долге? – Шварц, как кот, руки складывает на бортике кресла, ноги подбирая под себя. Свет играет на его золотых ресницах, Сережа видит это прекрасно, оборачиваясь через плечо. – Если хочешь, – Он вздыхает, мелодия заканчивается, и Йоганн какой-то явно длинноногой птицей вспархивает с кресла, ища, что бы поставить теперь – в тишине сидеть не хочется, по радио одно враньё и бред. – Поставь по-новой, – Тихо говорит Сергей, упираясь лбом в руку, перелистывая отчёт. Низкий женский голос ласкает уши, еле заметно мигает лампа. В окнах в доме напротив поголовно темно. Клонит в сон, а немецкие буквы расплываются перед глазами, от окна дует холодом, опять мёрзнут руки. Давление. Неожиданно Гилев чувствует мягкое касание к плечу, на бумаги падает чужая тень. – Штефан, ты когда-нибудь танцевал танго?