воспоминанием.

Я был бы счастлив делить жизнь напополам

Антон был счастлив делить все на двоих: утреннюю свежесть и сумерки, суровые зимы и дождливую осень; походы в кино и в горы, каждую болезненную истерику — каждый всплеск счастья; они кормили вместе голубей, подбирали уличных котов и находили им хозяев, они были вместе. Арсений был счастлив делить жизнь напополам — жизнь, полную счастливых ямочек на щеках, милых кудряшек и плоских шуток невпопад; взгляд исподлобья — то злобный, обещающий хорошую взбучку, то настолько хрупкий, что только касаться мягко в объятиях и любить.

Не причинить боль, не нанести травм

Не причинить боль, быть внимательным к Антону, замечать со временем мельчайшие изменения в состоянии, быть рядом в нужный моменте — и поодаль, когда необходимо. Потому что это правильно, это здорово, это — они. Не нанести травм — Арсению, причинять лишь любовь и наносить нежность — Антону. Мазками кисти чувств на чужие-родные сердца, бьющиеся не в унисон, зато лишь быстрее при взгляде друг на друга.

Мы встретились в странное время, и что теперь?

Если ты солнце, то я твоя тень

Они встретились в странное время, и что ж теперь? Это было не лучшее время, оно было плохим, оба поломанные — они пытались починить другого, помочь, излечить. И спасли друг друга, и… Если Арсений — солнце, готовое спалить любого, кто подойдёт слишком близко, Антон — его тень, которую никак не ранишь, ведь не ранишь часть себя, свое отражение.

Пьяные до зари, м-м

      Поцелуи по утрам, м

Они пьяные до зари растворялись друг в друге, пропадали, тонули в зрачках глаз. Пьяные целовались на кухне, роняли впопыхах все, что попадало под руки — не в силах друг от друга оторваться, отлипнуть радужками, отцепить от тел руки, от губ — губы. И вечные-вечные поцелуи — не оторвать. Те, что нежные и долгие по утрам, потому что успели соскучиться за прошедшие часы сна. Не отрывались и вкушали чувства с мягких губ, ощущали нежность пальцами в волосах, взглядами долгими, теплыми — в сердце, в сердца. И поцелуи перерастали во что-то большее, стирая время и удлиняя утро, любовью и страстью пятная не только души, но и тела, соприкасающиеся в унисон.

Мы не спим, мы не спим

Любовь за нами по пятам

Потом не спали ночами, пропадая неизвестно где. По барам, клубам, улицам, городам. Влипали в катастрофы — однажды в одну маленькую и пушистую, с зеленым и голубым глазами, и оба с утра — то есть вечером — проснувшись, не поняли, откуда взялся кот — из тех самых, что ложатся на больное место, не потому что там тепло, а потому что лечит. А любовь за ними по пятам. Шлейфом легким. Сверкала в глазах пресловутыми сердечками, звенела в смехе, терялась в прикосновениях, искрила между телами в моменты близости.

Когда-нибудь мы разобьём бокалы в этой квартире

Когда-нибудь они обязательно поругаются, разобьют в квартире, которую купили вместе, долго-упорно выбирая и тоже ругаясь, бокалы — те самые, из которых впервые было выпито вино, те самые, что ещё хранят отпечатки поцелуев, те самые, в которых совсем скоро пропала потребность, ведь вкушать красное полусухое можно было с губ — чужих-родных.

Мы посчитаем друг друга людьми худшими в мире

Вместе с бокалами разлетятся миры, разобьются сердца — от болезненных слов, слетевших с губ — родных-чужих; слов, бьющих с размаху под дых, не оставляющих шансов — ни на что, кроме расставания. И они посчитают друг друга худшими людьми в мире, обзовут в мыслях и вслух самым обидным — и абсолютно, конечно, не правдивым.

Посчитаем друг друга самой большой ошибкой

И самой большой ложью станет то, с какой скоростью это произойдет, как чудесный теплый мир рухнет в одночасье, как самые близкие люди, почти слившиеся не только телами, но и сердцами, посчитают друг друга самой большой ошибкой — событием, которого не должно было случиться, людьми, которые не должны были встретиться — возможно теми, кто не должен был родиться в одном временном отрезке, в одном мире, в этой бесконечности вселенных.

Я не курю, но закурю с истеричной улыбкой

Я посвящу тебе все эти сраные песни

И дрожащие, звенящие браслетами руки не почувствуют, как очередная дотлевшая сигарета обожжет кончики пальцев — те, что ещё помнят мягкую кожу в прикосновениях, однодневную щетину на любимом когда-то (все ещё) лице, подрагивающее от удовольствия тело под собой — и покалывающее ощущение на коже от хлесткого удара. И точно такая же, под копирку, подрагивающая улыбка где-то за далёкие километры отзовётся истеричным смехом от стен, пока внутри все может отзываться лишь острой болью — где-то в районе груди, где-то там, под переплетением ребер, — где-то там билось быстрее от любви хрупкое сердечко — где-то там момент, когда были брошены в шутку слова: не курю, Тош, но закурю с истеричной улыбкой и, быть может, посвящу тебе все эти сраные песни.

И буду врать, что не грущу больше о том, что не вместе

И посты в соцсетях, пестрящие особенно радостным настроением, привычной эстетикой и утонченностью — но мало кому заметным отсутствием их автора, обладателя льдистых, завораживающих и замораживающих взглядом глаз, одновременно таких хрупких — разбившихся кристальными осколками и слезами под чьей-то неосторожной ладонью, когда-то пахнущей домом, — посты в соцсетях будут врать, что не грустит больше о том, что не вместе.

Теперь ты просто история, глава этой книжки

Забытый образ, очередная набитая шишка

И пройдут недели — месяца пройдут, протекут или проползут, Антон не следит. « — Теперь ты просто история, глава это книжки» — подумает он в очередной раз перед сном, не смущаясь от чего-то того, что продолжает повторять эту фразу который раз — каждый раз перед сном, закрытая глаза и, быть может, окунаясь где-то во сне в счастливые картинки о тех днях — ставших забытым образом, о том человеке — ставшем очередной набитой шишкой, об Арсение — что, кстати, очень любил шишковое варенье.

Когда-нибудь ты станешь воспоминанием

И запах его — Арсения — когда-нибудь станет воспоминанием, но все ещё слишком ярко будет стоять в носу Антона, просыпающегося абсолютно разбитым посреди ночи от самых, казалось бы, счастливых и теплых снов — когда-то, возможно, бывших такими. Там где-то были объятия, были поцелуи, была нежность и страсть, там где-то были они — а потом их не станет.

Безликим облаком в голове, как в тумане

И сны те, со временем, как и многие другие, и будут растворяться безликим облаком в голове, как в тумане, и растворяться со временем воспоминания, черты лица перестанут всплывать в голове с такими подробностями — однажды Антон проснется выспавшимся и довольным жизнью, и быть может рядом с ним будет лежать причина довольства этой жизни, и наверное — скорее всего — он будет счастлив так, как не был никогда. Даже с Арсением. Наверняка.

Ну а пока что мы здесь и мы вместе

Я напишу тебе ещё эти грустные песни

Ну а пока они здесь, они вместе, и Арсений наверняка напишет ему ещё эти грустные песни, печально улыбаясь и пропевая вслух каждую. И будет ловить в ответ какой-то болезненный взгляд зелёных глаз, будто вопрошающих: зачем? Зачем такие грустные песни, звучащие как злобное предсказание, как рок — что обязательно должен исполнится, порушив жизни — казалось бы лишь героев песни, но кто знает наверняка… И Антон будет просить Арсения перестать или сыграть что-нибудь другое, более позитивное или хотя бы не настолько грустное, почему-то в сердце слишком ярко отзывающееся — как-будто Антон из другой вселенной, проживший этот сюжет, как-то передал свои ощущения этому Антону, заставляя морщиться, как от боли, и отрицать — сам не зная, что и зачем.

Ты разобьёшь ещё сердце мне вдребезги, м-м

И Арсений улыбнется, доигрывая последние ноты, допевая последние строчки: «Ты разобьёшь ещё сердце мне вдребезги, м-м». И Антон не увидит наверняка его отчего-то тоже болезненный взгляд — подозрительно поблескивающий на свету. И Антон не поймет, почему от него отворачиваются, незаметно утирая глаза, но Антон все же полезет обниматься и утешать Арсения, тонкая душевная натура которого растрогалась с собственноручно написанной песни.

Настанет день, где и мы враги