Три дня

— Как же ты меня бесишь!.. — Какого чёрты ты вообще так разговариваешь со мной?! — Как заслужил, так и разговариваю, Чан. — А ты заслужил называться частью группы, если нихуя не делаешь?! — О, как мы заговорили… Да я тут больше всех пашу! А то, что ты лидер, не даёт тебе права так общаться со мной! — Что-то не нравится?! Свали вон отсюда, я тебя не держу! — И свалю! А ты… Ты хреновый лидер! В первый день после ссоры Хан злится. Очень злится. Парень ходит надутый, чуть ли не рычит на всех, кто подходит ближе, чем на метр. Внутри всё кипит от обиды и непонимания. Ведь Джисон хорошо работает, хорошо рэпует, хорошо танцует. Джисон вообще во всём хорош. Только почему-то Чан сказал о том, что он «нихуя не делает». На съёмках их нового клипа Хан грубит Хёнджину, который в очередной раз за день спрашивает что случилось. Ведь Хван слишком проницателен, поэтому сразу увидел изменения в настроении и поведении младшего. А ещё то, что он и Бан теперь игнорируют друг друга, будучи даже на расстоянии вытянутой руки. — Эй, Хан-а… — Хёнджин улыбается уголком губ и протягивает парню холодный американо, будто желая задобрить. — Чего злой такой сегодня? В очередной раз испачкал слюнями диван в студии, и Чан заставил тебя платить за химчистку? — Отвали, — лишь грубо бросает Джисон, отмахиваясь от протянутого стаканчика с кофе, — не твоё дело. — Но я же… — Я же сказал — отвали! Хван вздрагивает от неожиданности, когда младший повышает голос. У них с Джисоном уже давно прошёл период ненависти друг к другу, поэтому сейчас подобное поведение вызывает лишь удивление и волнение, нежели злость. Хочется узнать, что произошло, но старший понимает, что это и правда не его дело. Хан задевает плечо Хвана своим, уходя в другой конец съёмочной студии, отчего старший роняет кофе, что коричневым пятном стремительно растекается по полу, чуть пачкая каплями штаны. Хорошо, что Хёнджин ещё не переоделся. Джисон правда не хотел обижать его. Но злость напрочь перекрыла фильтр между мозгом и языком, поэтому парень говорил всё, что думал, раньше, чем успевал это предотвратить. Что ж, он обязательно извинится позже. Вот только позже не получается, потому что Хан расстраивает ещё и Феликса, который, по привычке, прижимается к нему со спины, обнимая за талию. Младшему просто нужно тепло и поддержка, ведь его часть клипа записать получилось далеко не с первого раза, и Джисон в любой другой день обязательно бы развернулся и крепко обнял его в ответ. Но не сегодня, потому что чужие прикосновения сейчас раздражают не меньше, чем вид смеющегося с какой-то дурацкой шутки Чанбина Чана. — Феликс, отцепись… — Хан вырывается из чужих рук, слыша тихий удивленно-растроенный вздох позади, — я не в настроении. — Ох, прости… — Его солнечный близнец выглядит правда виноватым. — Мне стоило спросить сначала… Феликс никогда не спрашивает у Джисона. Хан успевает увидеть на лице Ли только разочарование, потому что младший тут же отходит от него, начиная ластится к Чанбину. Джисон снова думает о том, что извинится позже. Когда парни возвращаются в общежитие, то сразу выстраивается очередь в душ. Хан в ней почти первый, перед ним лишь Чонин, и то на правах самого младшего. Хан слышит, как Чанбин и Чан о чём-то переговариваются в прихожей, а за этим следует хлопок входной двери. — Он снова в студию пошёл? — спрашивает Сынмин, недовольно поджимая губы. — Ага, — лишь отвечает Со, никак не комментируя это. Хану кажется, что он испытывает что-то вроде беспокойства. Но это чувство быстро пропадает. На второй день Хан всё ещё немного зол. Но эта злость почти граничит с волнением, ведь Чан появляется дома только под утро с огромными синяками под глазами. А ещё его глаза кажутся немного опухшими, будто он плакал. Бан замечает младшего в коридоре, когда тот возвращается с кухни в свою комнату, но никак не реагирует на него. Просто молча снимает куртку и, пройдя мимо, словно призрак, исчезает за дверью ванной. Джисону почти становится плохо от его усталого вида. Хан не выходит из комнаты до конца дня, потому что у них выходной. Он лишь запасается закусками и включает дораму, которую всё не мог начать смотреть из-за плотного расписания. Чанбин несколько раз зовёт его в гостиную, чтобы вместе сыграть в приставку, но Хан всё отказывается. Около шести вечера в комнату заходит Феликс, тихо зовя на ужин. Младший тупит взгляд, даже не решаясь заходить в саму комнату, а всё топчась возле двери. Хан лишь поджимает губы, сам подзывая младшего к себе, и крепко обнимает, тихо извиняясь за вчерашнее. Ли без слов обнимает в ответ, улыбаясь в чужую шею. Хану становится лучше от этих объятий. — Сейчас ты в порядке? — тихо спрашивает Феликс, чуть отстраняясь. — Сойдёт. — Это из-за Чана, да? У вас что-то случилось? — С чего ты взял? — удивлённым шёпотом спрашивает Джисон, будто боясь, что их подслушивают. — Хён, он… Пришёл ко мне в комнату, когда вернулся. Сказал, что уснуть не может и лёг со мной. Он сразу отрубился, а потом твоё имя во сне бормотал… — Ох, правда?.. Хану не верится. Он знает, что во сне разговаривает Минхо, но чтобы Чан… Это странно, особенно учитывая то, что старший бормотал его имя. Джисон вдруг начинает чувствовать что-то, очень похожее на вину, ведь он-то ночью спал как убитый. Даже не снилось ничего. А вот Бан проторчал всю ночь в студии, где даже диван настолько не удобный, что на нём только Хан и может спать. — Ага, — Ли смотрит так, будто очень хочет понять в чём именно дело. — Я могу помочь чем-то? — Думаю, нет, Ликс, — лишь отвечает Хан, прокручивая в голове диалог недавней ссоры. — Мы сами разберёмся. — Ладно, я просто… волнуюсь за вас. — Не стоит, малыш. Всё образуется. Младший лишь пожимает плечами и за руку утаскивает в сторону кухни. Хан чувствует себя ещё более виноватым, когда видит потухший взгляд лидера за ужином. Обычно Чан громкий: рассказывает что-то, шутит с Феликсом, дразнит Чонина и Хёнджина, всё время мельтешит, проверяя, нужно ли кому-то наполнить тарелки. Сегодня Крис тихий. Он не смеётся над шутками Чанбина, не смотрит на тарелки мемберов, чтобы убедиться, что у всех всё есть. Он молча ест свою еду, скомканно благодарит Минхо за ужин и уходит в свою комнату, прихватив посуду. Остальные провожают его взглядами, но ничего не говорят. Этой ночью Хан спит хуже, потому что во сне появляется расстроенный Крис, который винит его в чём-то. Старший не кричит, как тогда, просто говорит что-то тихо, но его голос настолько пропитан горечью и разочарованием, что Джисон просыпается около трёх ночи, в панике оглядываясь. На соседней кровати мирно спит Хёнджин. На другой — Чонин. Чанбина не видно, видимо в студии или заснул с кем-то ещё. Вдруг хочется пить, и парень тихо поднимается с кровати, направляясь на кухню. Вот только до неё не доходит, замирая у приоткрытой двери в комнату старших. Оттуда видна полоска тусклого света, будто включена настольная лампа, а ещё доносятся голоса Уджина и Чана, и Хан бы просто прошел мимо, если бы не услышал своё имя. — Так ты собираешься мириться с ним? — голос Уджина приглушённый, будто он говорит через маску. — Ты же видишь, как это на группу влияет: младшие волнуются да и старшие тоже. Мы ведь уже переросли то время, когда конфликты больше одного дня длятся… — Это не моя вина. Он сказал, что я плохой лидер. Это больно. — Из-за чего вообще это всё началось? — Это… Я не помню… Хан на секунду задумывается. Действительно, из-за чего? Он что-то сказал? Или Чан что-то сказал? Они не сошлись во мнениях? Что вообще такого случилось, что он назвал Чана хреновым лидером? Чана, который самолично выбрал каждого мембера и собрал группу. Чана, который от самого низа и до дебюта вёл их за собой, пробираясь через дебри лидерства и горы проблем. Чана, который каждый день поддерживает и любит их. Доброго, умного, талантливого Чана. Чана, который сейчас игнорирует его. — Ахг, просто поговорите, дураки, — голос Минхо хриплый и недовольный. — Ты же знаешь Хана — он в порыве эмоций может всякого наговорить. Да и ты тоже хорош — «свали вон, я тебя не держу». Кто вообще так говорит друзьям, а? Просто извинитесь уже, пока мы с Уджином вам по шапкам не надавали. А теперь заткнитесь оба уже и ложитесь спать. Мешаете. После этого в комнате слышно только тихий бубнеж, который разобрать не получается. А потом свет исчезает и Джисон мышкой убегает к себе, а после о многом размышляя. Этой ночью он больше не спит. Всё крутится в постели, принимая разные позы, но сон никак не приходит. Мысли кружат вокруг Чана, его состояния, собственных брошенных в порыве злости слов. Хочется отмотать время назад, чтобы не говорить этого. Хотя собственная гордость говорит о том, что Бан тоже наговорил всякого. И тоже обидно, ведь Хан правда старается: и на вокал ходит вместе с Сынмином, и после тренировок общих остаётся, чтобы движения лучше запомнить, и с Чанбином рэп практикует. Младший сам не замечает, как под утро проваливается в беспокойный сон. На третий день Хан скучает. Потому что очень не хватает мимолётных взглядом, мягких улыбок, разговоров. Не хватает игривых шуточек, комментариев по поводу хорошо написанной лирики, прикосновений к волосам в качестве поддержки. Джисону не хватает Чана. Они ведь самые первые познакомились, первые начали узнавать друг друга. Первые друг другу в души залезли, чтоб узнать, как там устроено всё. Хан его «первый ребёнок». От таких ведь не избавляются просто так, да? Игнорировать всё сложнее. Хочется подойти, обнять привычно, попросить прощение и забыть навсегда эти три дня. Потом, может, в будущем вспоминать с улыбкой, какие они были глупые. Но собственная гордость всё ещё сковывает и руки, и ноги, не давая сделать шаг навстречу к примирению. «Он сказал, что ты бездарность» «Что ты ничего не делаешь для группы» «Ты не важен для него» «Он за тебя не держится» «Так почему ты должен извиняться первым?» А вдруг так и есть? Вдруг он не важен для Криса настолько же, насколько Крис важен для него? А что если Чан правда не держится за него? Если вот так просто может выгнать из группы? Он же лидер, от него много зависит. Что, если Чан настолько зол, что просто выставит Джисона, чтоб не мешался? К концу третьего дня Хан всё больше начинает паниковать. У него всё валится из рук, на тренировке он путает партии и сталкивается сначала с Минхо, потом с Уджином. Парень проливает на себя воду, когда открывает новую бутылку, пачкает шоколадом свою новую толстовку и сильно ударяется локтём о ручку двери. Потом на записи песни он всё никак не может взять нужный тон и ноту, ведь Хан привык записываться, когда за пультом сидит Чан, а не Чанбин. Со правда хорошо справляется, подсказывает, хвалит, говорит, что нужно исправить и как. Но это не то, ведь Крис вышел из студии за кофе как раз в тот момент, когда в кабинку для записи зашёл Хан. Когда все уходят домой после окончания записи, Чан остаётся в студии, чтобы завершить работу над песней. Джисон хочет задержаться и поговорить с ним, но не находит в себе сил даже слова произнести. Несколько минут молча стоит в дверях, смотря на старшего в наушниках, который даже не знает, что он всё ещё здесь, а потом уходит, прикрывая дверь с тихим щелчком. Вот только Чан прекрасно знал, что Хан остался, ведь его силуэт был едва различим на экране ноутбука. Только Бан тоже не решился начать разговор. Этой ночью Джисон не спит совсем, накручивая себя всё больше. Парень подрывается в пять утра, когда все ещё спят, и уходит в студию, потому что вдруг нахлынуло вдохновение. Он даже не завтракает, лишь покупает себе айс-американо по дороге, но не выпивает даже половины, ведь мысли захлёстывают с головой, заставляя забыть о кофе. Хан откладывает почти готовый текст в сторону, когда дверь студии открывается. Он никого не ждёт, да и все знают, что тут обычно работает их группа, поэтому сюрпризом вовсе не становится голова Чана, что заглядывает внутрь. Бан оглядывается, мажет взглядом по лицу младшего и заходит внутрь, закрывая дверь на внутренний замок. Они даже не здороваются. Старший молча садится на диван, не озвучив ни причину своего прихода, ни что-либо ещё, но Хан думает, что ему наверняка нужен рабочий стол и компьютер. Что ж, он не будет уступать место, пока не закончит. Всё то время, что Джисон продолжает делать наброски текста на бумаге, Бан сидит в телефоне. Младший несколько раз незаметно оборачивается чтобы посмотреть на него: чёрная толстовка и чёрные шорты. На голове кепка. Тоже чёрная. Хан не видит его лица, потому что парень чуть ли не носом тычет в экран, но почему-то уверен, что на нём усталость и следы явного недосыпа. Младшему вдруг снова становится жаль его. «Сейчас. Надо сделать это сейчас и прекратить всё», — думает Джисон уже двадцать минут, до сих пор не произнеся ни одного слова в слух. Тишина начинает давить настолько, что Хану кажется, будто он сжимается под её напором. Парень устал от этого. Устал от напряжения и дискомфорта между ними. Так хочется обнять… — Ты обедал? Джисон аж вздрагивает. Это прозвучало слишком громко, нарушив три дня тишины между ними. Но Чан заговорил, и от этого внутри такое облегчение сразу, будто парень сбросил огромный груз. Хан вдруг думает, почему старший спрашивает про обед, а потом бросает взгляд на время — полвторого дня. Как долго он торчит тут… — Хан? — Хён… Джисон сам не понимает, как с кресла перемещается на колени старшего. Он лишь хнычет сначала, ластясь к таким родным прикосновениям, а потом начинает плакать громко, навзрыд, крупно дрожа. Парень прижимается к чужому телу, утыкаясь носом в шею и размазывая слёзы по коже. — Прости… мне так жаль… — Младший почти воет на ухо Бана, обвивая его тело, как коала — руками и ногами. — Пожалуйста, прости… я не хотел… — Ну, тише, тише… — Чан немного обескуражен такой бурной реакцией, но внутри тоже сразу теплеет, заставляя прижать парня ещё ближе и самому уткнуться в его шею. — Джисон-а… Они оба плачут. Сквозь слёзы и всхлипы пытаются извиняться, что-то объяснять друг другу и снова извиняться. В итоге просто перестают пытаться и прижимаются друг к другу крепко-крепко, выпуская и отпуская всё, что так гложило. — Прости, что назвал тебя хреновым лидером… — сбивчиво шепчет Хан, вытирая нос рукавом толстовки. — Я не имел права. Ты самый лучший, самый хороший, мне так жаль… — Эй, я тоже не должен был говорить такое, — отзывается Чан, стирая капли с лица младшего ладонями. — Я очень тебя люблю, ты же знаешь? И очень ценю. Не только как мембера группы, но и как человека и моего друга. — Я так переживал, что ты больше не простишь меня… — хнычет Джисон, вновь хлюпая носом и сжимая в кулаках толстовку Чана возле горловины, — что я теперь не нужен тебе. Я такой дурак… — Ну всё, всё… — Чан снова прижимает голову младшего к своему плечу и слегка покачивается из стороны в сторону, поглаживая по спине, — всё хорошо, Хан-и. Всё в порядке. Я здесь. И Джисон верит ему, ведь такие навязчивые и дурные мысли исчезают совсем и безвозвратно, когда чужие теплые губы касаются виска, оставляя невесомый поцелуй. А потом ещё один. — Мне так не хватало тебя, хён… Я скучал. — Я знаю, малыш. Я тоже очень скучал.