The Fool

В руках Судьбы — колода карт, и Шадоу Милк хочет быть Смертью, хочет быть Дьяволом, хочет быть Страшным судом, но правда в том, что он лишь Дурак.  Кульминация грандиозного шоу оборачивается катастрофичным провалом. Пьюр Ванилла — победитель, Шадоу Милк — проигравший. Доверие — редкостная дрянь, которая всегда выходит боком, болью и пустотой. Занавес.  Вот только Шадоу Милк дурак, и вместо того, чтобы двинуться к подготовке декораций для следующего представления, он возвращается на сцену старого, бездумно скитаясь по ней и вылавливая призрачные образы. Возвращается к Ванилле — мыслями, снова и снова все это время порознь, даже когда старательно себе это запрещает. А когда он понимает, что ничерта у него не получается, то бросается в отрицание, бросается в ненависть и презрение. И давится этим, изводится, зачем-то снова наблюдает за жизнью Ваниллы из тени многоокой тьмой, пока в конечном итоге не обнаруживает себя нос к носу перед ним. Но Ванилла не задает вопросов, лишь улыбается и приветствует его с радостью, словно давнего друга. Шадоу Милк не объясняется, лишь скалится в ответ и хозяйничает в покоях Ваниллы так, словно и вправду является его давним другом. Бессмыслица. Бред. Абсурд. То, что его замкнуло на крайностях, Шадоу Милк осознает. Невозможность отыскать нужную точку посередине, что-то взвешенное, правильное, что-то, к чему когда-то давно он был близок — но чего на деле никогда не знал. Эта невозможность убивает. Она путает мысли, заставляет творить абсолютнейшую, противоречивую, больную на каждое движение и слово нелепицу: в одну секунду набрасываться на Ваниллу, увечить ментальными гематомами-переломами все его тело и все его внутренности — а в следующую едва не падать на колени и протягивать то гнилое, пульсирующее, что еще осталось в груди. И Ванилла терпеливо выдерживает все нападки, пропускает через себя чужую боль, всем существом демонстрирует намерение протянутое принять и с готовностью кладет голову в раскрытую звериную пасть. На что он надеется? Идиот. Шадоу Милк должен его ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть, но он не может, пусть признать это пока не готов. Лучше всего было бы, чтобы их судьбы никогда не пересекались. Вот только звезды выстроились, дарованная ему некогда создательницей сила была поделена надвое, они встретились, и Шадоу Милку теперь без Ваниллы даже дышится так, что вроде бы, чисто в теории — вдохи полной грудью, а на деле кажется, что ни одного глотка воздуха в легкие не попадает. Потому что нет. Не дышится. Без Ваниллы — не дышится. Не живется. Едва существуется. Касания чужих пальцев к тесту пробираются теплом глубже, к костям, к внутренностям, к самому сердцу. К чему-то затаенному, глубоко похороненному, к тому, о чем Шадоу Милк молчит самому себе. И ему страшно. Ему впервые с тех пор, как корни тысячно проклятого сорняка погребли его под собой, так страшно. Так невозможно страшно. Ванилла смотрит как-то изучающе, но с теплотой — из-за этого взгляда хочется бежать и защищаться. Из-за этого взгляда хочется жадно податься вперед. Если бы в этом взгляде была хоть капля превосходства, презрения, ненависти или привычных, свойственных Реклюзу отстраненности и равнодушия, обернувшихся позднее готовностью личностное безумие Шадоу Милка зеркалить — можно было бы запрятать поглубже вот это ощущение твердости почвы под ногами и вытащить наружу привычную ярость. Но ничего этого нет. А есть непривычная… нежность? Забота? Мягкость? И, нет, Шадоу Милк отворачивается от него не из-за страха того, что Ванилла, сжимающий в руках свой одноглазый посох, обязательно заметит, обязательно выцепит то, как разносиний взгляд против воли залипает на его лице, как выхватывает в нем давно знакомое, как подмечает новое. И, нет, Шадоу Милк не скучал. Шадоу Милк не скучал. Шадоу Милк не… Шадоу Милк не хотел этого. Не хотел. Не хотел. С чего бы ли ему хотеть-то? Он же не мазохист, он же не настолько чокнутый на всю голову, в конце концов-то. Точнее, чокнутый безусловно, но совершенно в другом направлении! Да. Все именно так. Только перед глазами — лицо Ваниллы, даже когда он на Ваниллу не смотрит. Вот только в ушах — бархатистый голос Ваниллы, даже когда Ванилла не говорит. Вот только Ванилла везде, этот невозможный вафельный святоша, даже когда его нет. Оставался везде, за каждым углом, поворотом, даже когда его действительно не было. Но теперь он есть. Теперь они регулярно видятся, Шадоу Милк навещает его снова и снова. И Шадоу Милк… совершенно не понимает, что ему делать. Это зависимость. Это помешательство. Это уже определенно никакая не ненависть. Ничего не помогает, даже если глаза закрыть, даже если веки сжать плотно-плотно, так, что темноту должно изъесть пятнами — вместо этого темноту изъедает только гетерохромными глазами, обрамленными пушистыми ресницами. Только улыбками ясными, солнечными — такими бесконечно желанными. И ничерта не бережно хранимыми. И ничерта не убивающе ценными. Ничерта... …лишь за ребра спрятанными. О ведьмы. О ведьмы, чтоб вас всех! Шадоу Милк не хочет думать о том, что все это значит, пока размякает в чужих объятиях. Пока цепляется руками за чужие плечи. Пока путается пальцами в чужих волосах, зарываясь лицом в чужую шею. Пока вжимается в чужое тело сильнее, вдыхает глубже и заполняет этой пряной сладостью себе легкие до отказа. Шадоу Милк абсолютно точно не хочет всего этого, но он к себе того, за кого цепляется, притягивает все ближе, и ближе, и ближе… Впервые в жизни чувствует себя не обезумевшим монстром под маской потешного, но всесильного кукловода — а всего лишь марионеткой… мотыльком, летящим на солнечный огонь. Этот огонь светит так ярко, что собственная тьма начинает бликовать калейдоскопом красок. И ему живется. Впервые за долгие-долгие столетия живется. И Шадоу Милк не против ради этого побыть куклой в чужих руках, побыть мотыльком. Даже если знает, что так же, как рядом с Ваниллой тает что-то внутри — тают и его сахарно-стеклянные крылья, смягчаются, оплывают по краям, постепенно превращаясь в сироп. И однажды он забудется. Подлетит слишком близко — и вспыхнет синим пламенем. Потому что ничему его жизнь не учит. И когда Ванилла шутит, что возможно, его специально [о ведьмы!] для Шадоу Милка выпекли, когда в очередной раз говорит, что он искренен в своем желании быть друзьями… Шадоу Милк позволяет себе снова ему по-ве-рить. Дурак же, ну.