Возвращение из рая

Этот день будет сниться Маджиме в кошмарах. Не сутенёрская квартира с лестницей в подвал, не ублюдские рожи сутенёрских прихвостней, которые разом побелели, стоило ему достать пушку и пару раз шмальнуть в потолок — а потом и в парочку особо выбесивших его рож, — не разбросанные дилдаки и использованные резинки, забытые по углам, не следы от рвоты, спермы и прочих человеческих выделений, придающих помещению пикантный аромат выгребной ямы для самых опущенных шлюх. А глаза Кирю. Самые красивые глаза на свете — абсолютно обалдевшие, без проблеска интеллекта, расфокусированные и подёрнутые поволокой отупляющего кайфа. Тащить его из этой ямы пришлось чуть ли не волоком — потому что Кирю едва стоял на ногах, исхудавший, избитый хуже, чем после драки против всего Тоджо, и вряд ли соображающий, где он находится и что происходит. И потому что Кирю, поскуливая, как щенок, у которого отбирают любимую игрушку, упирался, сколько хватало сил, и всё время оглядывался, не желая эту зловонную яму покидать. Словно бы она была для него раем, из которого его жестоко изгоняли. И если так, Маджима согласен быть хоть самим дьяволом, лишь бы стереть это место с лица земли и заставить Кирю забыть о нём. Маджиму он тогда всё-таки узнал. На секунду его глаза обрели немного осознанности, и Кирю промямлил знакомое имя. После чего немедленно попытался залезть Маджиме в штаны, а когда его ударили по рукам, снова заскулил. За одно это Маджима хотел голыми руками передушить всех, кто ошивался на этой квартирке. К счастью для них, полиция приехала сразу вслед за ним и повязала тех, кому удалось избежать шальной пули. Иначе им пришлось бы отвечать не перед законом, а перед Бешеным псом — и он заставил бы их заплатить за каждый синяк на теле Кирю, за каждый выдранный волос, за каждое непрошенное прикосновение. За каждый раз, когда они присовывали ему во все щели — и за каждый раз, когда Кирю от этого кончал. Может быть, Маджима бы даже пожалел, что избавился от Ямы сразу же после смерти Шимано. Пришлось смириться, что до этих гандонов ему больше не добраться. Всё, что Маджима получил от них — сломанную, вытраханную, использованную оболочку от Кирю Казумы, в которой едва ли можно было узнать Дракона Доджимы. Он довёз эту оболочку до больницы и прождал за закрытыми дверями, пока врач не вышел и не сказал: нет, его не подсадили на наркотики, однако налицо все признаки регулярного напаивания до беспамятства. Анализы на венерические будут завтра. Наружные травмы обработали. Внутренние… пока что Кирю в себя не приходил. Однако вёл себя очень послушно. Маджима едва не врезал доктору, который был ни в чём не виноват и делал всё, что в его силах. Его выворачивало от одного этого слова. П о с л у ш н ы й. Всё это время, все бесконечные часы и дни в подвале Кирю был послушным — и позволял вытворять с собой такое, что не всякому извращенцу привидится в эротической лихорадке. Он не протестовал, потому что был послушным. Его всё устраивало, потому что он был послушным. И он просил ещё, ещё, ещё, потому что он был послушным, он не хотел обидеть своих друзей. И с Маджимой он тоже вёл себя послушно, одними лишь глазами умоляя: «Пожалуйста, не злись на меня. Хочешь, я тебе отсосу? И ты сразу перестанешь хмуриться. Можешь трахнуть меня хоть по самые гланды, только не злись». Маджима злился на всё в этом ёбаном мире — на ёбаного сутенёра, на его ёбаных дружков, на ёбаных «друзей» Кирю, которые только через две недели заметили, что он не отвечает на телефонные звонки, на ёбаных копов, которые не прикрыли этот гадюшник раньше, на ёбаное правительство и на ёбаных якудз, которые упустили из виду очередной притон, на ёбаных продавцов DVD-дисков с записями, на которых Кирю стоял голым на коленях в окружении полдюжины надроченных стояков и блаженно облизывался на них, — только благодаря одной из них Маджима вообще узнал, что тот попал в полнейшую жопу. Но только не на Кирю. Только не на него. Может быть, совсем немного — на того Кирю, который решил заглушить отягчающие его разум мысли алкоголем и сомнительными знакомствами. И того Кирю, который не умеет отказывать, если его хорошо попросить. Только вот этот Кирю исчез в ёбаном подвале ёбаного блядушника. И неизвестно, когда сможет вернуться — и сможет ли вообще. Первые недели он оставался в больнице. Маджима старался навещать его каждый день, максимум — через день, когда из-за нервотрёпки вокруг нового строительного проекта не удавалось освободиться пораньше и в больнице к тому времени заканчивались приёмные часы. Харука проводила время то с Дате, то с Нишидой; иногда Маджима водил её в торговые центры и залы автоматов, чтобы порадовать новой игрушкой. Вёл себя как дядя, который любит побаловать племянницу, и она очень быстро привыкла к нему, словно Маджима никогда не похищал её и не держал запертой в бейсбольном центре. Когда она спрашивала: «Как там дядя Каз?» — отвечал, что тот идёт на поправку. И не вдавался в подробности о том, как пачка извращенцев похитила её «дядю Каза» и держала запертым в подвале. Харука была умной девочкой, которая слишком много времени провела в Камурочо. Общую картину она улавливала. А о деталях и самому Маджиме слишком долго думать не хотелось — иначе рука сама потянулась бы что-нибудь разбить или кого-нибудь огреть битой по голове. Кирю приходил в себя с трудом. Первые дни Маджима разворачивался и уходил сразу же, как тот поднимал на него печальные, запавшие глаза преданного щенка. Один раз только дал слабину: зайдя в палату, обнаружил, что Кирю спит, и, тихо сев рядом с кроватью, взял в руки его ладонь. Погладил так бережно, словно это был не кулак непобедимого Дракона, а изделие из тончайшего фарфора; чихни на него — и рассыпется. Кирю, конечно, проснулся от прикосновения; пару секунд моргал, глядя на Маджиму сонно и осоловело, а затем вынул ладонь из его слабой хватки. Маджима решил, что это хороший знак. Если Кирю начинает сторониться прикосновений — значит, что-то в его голове медленно, но верно становится на место. Когда его выписали из больницы, Маджима тут же предложил Кирю переехать к нему. Не только потому, что хотел держать его поближе к себе — и подальше от возможных угроз, — но и потому, что у арестованных ублюдков могли остаться на свободе дружки, которые наверняка знали его адрес. А ещё потому, что Кирю продолжал возвращаться в свою квартиру, даже когда попался к ним на крючок — и уходить из неё, залезая в капкан всё глубже, пока тот окончательно не захлопнулся. Больше это не было безопасным местом — скорее уж, отправной точкой. Квартира самого Маджимы не слишком подходила для сожительства, однако он как мог постарался это исправить. Спальню он отдал в полное распоряжение Кирю, а сам стал ночевать на диване в гостиной. Удобно — можно было смотреть перед сном телевизор и даже засыпать под тихий бубнёж поздних передач. Первые дни он проводил с Кирю всё время, занимая бытовыми делами, затем начал уходить на день — компания требовала внимания своего босса, — однако всегда оставлял с ним хоть кого-нибудь из надёжных людей и сам старался как можно скорее покончить с делами, чтобы вернуться. Всё чаще к ним стала присоединяться Харука, ей даже удавалось немного приводить Кирю в чувства и вызывать улыбку на его лице. В остальное время он оставался задумчивым и немного рассеянным. Почти не разговаривал, отделываясь короткими фразами, а чаще просто кивая в ответ на вопросы и чужие слова. Впрочем, Маджиме было не привыкать болтать за двоих. Ему так хотелось растормошить его, снова увидеть огонь в глазах Дракона, однако он понимал, что спешка может сделать только хуже. Кирю избегал смотреть на себя в зеркало. Если замечал отражение, сразу же отворачивался и сжимал кулаки. В нём копились переживания, которые требовали выхода; оставаясь внутри, они становились опасными как для него самого, так и для окружающих. Это состояние было отлично знакомо Маджиме: когда хочется врезать по первой попавшейся надоедливой роже, в кровь разбивая костяшки и надеясь, что в ответ получишь в зубы ещё сильнее. Когда отвращение и ненависть к себе выливается в физическое разрушение — и неважно, кто пострадает, посторонний или ты сам. — Я бы в «Йошиду» заскочил, — предложил он однажды как бы невзначай. — Полупить по мячам от души. Кирю кивнул в ответ. В бейсбольном центре он и впрямь приободрился. Заново приноравливаясь, взмахивал битой и отправлял подачи в аут, однако постепенно его мячи стали всё чаще пробивать хоум-раны. Маджима не отставал от него, радуясь, что игра смогла увлечь Кирю. И дала возможность разрядить всё нереализованное напряжение — порой казалось, что от его сильных ударов или погнётся бита, или лопнет по шву отбитый мяч. Когда они вышли из центра, успело стемнеть. До дома доехали на такси. В холодильнике нашлись остатки вчерашней лапши, и Маджима закинул их в микроволновку. — Будешь есть? — спросил он Кирю. — Нет. От чая бы не отказался. Маджима отвернулся, делая вид, что ставит воду кипятиться и выбирает заварку, а на самом деле пряча от него выражение облегчения на лице. Кажется, упражнения с битой и правда пошли ему на пользу. Раньше он просто вяло соглашался на всё, что ему предлагали. Кирю сел за стол. Молча принял кружку с тёплым напитком, сделал несколько глотков. Прикрыл глаза, пару раз медленно выдохнул. И сказал: — Спасибо, что съездил со мной. Мне трудно было бы одному в людном месте. Всё время, пока мы были там, у меня всё из головы не лезло… И хорошо, что ты был рядом. Маджима замер, как чуткий зверь. Кирю впервые заговорил о том, что его беспокоит. Было страшно сделать неверный шаг и вновь отъехать на исходные. И всё же он аккуратно поинтересовался: — О чём размышлял? Он был готов, что в ответ промолчат — Кирю имел на это полное право, и Маджима дважды спрашивать не стал бы. Молчание — уже вполне конкретный ответ. Однако Кирю, подняв на него взгляд — осмысленный и ясный, — задал встречный вопрос: — Нии-сан… Это правда, что ты тогда убил их всех? Маджима ответил не сразу — отвлёкся на микроволновку, писк которой прорезал тишину кухни. Это дало ему немного форы, чтобы взять себя в руки. Он выбросил всё из головы сразу же, как вывел Кирю из той квартиры, однако и дальше закрывать глаза на факты было бесполезно: да, он и правда убил в тот день несколько человек. Отстегнул копам приличную сумму, чтобы в рапорте они описали пару тел сухим «оказали сопротивление при задержании». Впрочем, «человек» — это слишком сильно сказано, Маджима упорно отказывал этим созданиям в человечности, если уж они сами так бесцеремонно превращали Кирю из человека в объект для наслаждений. — Неа, не всех, — отозвался, поставив миску на стол. — Кого-то и правда грохнул… не сдержался. Остальные мотают срок. Не пожизненный, к сожалению, но что-то мне подсказывает, что лучше бы им поскорее сдохнуть, — добавил со злой, змеиной усмешкой. — Их брата в тюрьмах не жалуют. Ну, ты лучше меня знаешь. — Наверно, оно и к лучшему, — тихо ответил Кирю. — Я почти не помню их лиц, так что всё равно не опознал бы… Но с теми, кого помню, — его плечи дрогнули, — не хотел бы встретиться вновь. Особенно случайно. На улице. Или в баре. Маджима едва сдержался, чтобы не пригрозить: «В баре ты в следующий раз объявишься разве что с моим трупом через плечо». Занял свой рот лапшой. Должно быть, Кирю это и сам понимал — ни разу с тех пор, как выписался, он не заикался об алкоголе. Пил только кофе по утрам и чай в остальное время дня. После ужина засобирались спать. Кирю скрылся в спальне, а Маджима, растянувшись на диване в гостиной, включил по телевизору очередное идиотское вечернее шоу, убавив громкость до минимума. Его не сильно интересовало, что происходит на экране, просто хотелось подремать с открытым глазом под белый шум. Когда замелькала реклама, он выключил и, перевернувшись на бок, устроился на диванной подушке, даже не сняв одежду. Какое-то время ему даже удалось поспать, пока он не ощутил поблизости чьё-то присутствие. Инстинкты сработали быстрее сонного мозга, и Маджима резко развернулся, приподнимаясь и нашаривая танто, которого, конечно же, под рукой не оказалось. Однако это были не воры и не якудза из вражеской фракции. Это был всего лишь Кирю. — Что, уже выспался? — протянул Маджима, опускаясь обратно. Диван чуть прогнулся, когда Кирю сел рядом с ним. — Не могу уснуть, — он закрыл лицо руками, протирая усталые глаза. Затем, отняв, покосился в сторону хозяина квартиры. Сцепил руки в замок, явно собираясь с духом. Маджима его не торопил и не прогонял. Пусть видит, что если он созрел для беседы, то его выслушают. — На самом деле… — слова давались ему с трудом. Безотчётно он взялся за покрывало, которое заменяло Маджиме полноценное одеяло. Перебирая пальцами по махровой ткани, признался: — Прозвучит, наверно, ужасно, но я всё равно хочу, чтобы ты знал. На самом деле я думаю об этом постоянно. Об этой квартире. Об этих людях. Я вспоминаю о них… каждую ночь. Каждый раз, когда иду в ванну и вижу себя в зеркале. Каждый раз, когда мне… хочется. Я вспоминаю о том, что там мне было хорошо. Худшим из возможных образов, я знаю, но хорошо, и я ничего не могу с этим сделать, — он стиснул покрывало так сильно, что ещё немного и ткань затрещала бы. — Меня отторгает всё, что тогда происходило, и вместе с тем… я хочу туда вернуться. Тогда мне казалось, что меня любят, так сильно любят и восхищаются мной, и так просто было отдаться их любви и восхищению. Мне так этого… не хватает. Перемещаясь по покрывалу, его пальцы дошли до ноги Маджимы. Кирю придвинулся ближе, проводя ладонью по бедру и выше, наклонился над ним — тот глядел молча, не прерывая, хотя поджатые губы явно из последних сил удерживали лавину из неосторожных слов. — Ты никогда не скрывал… интереса ко мне, но раньше я упускал это из вида. Ты сделал для меня так много, всё это время был рядом… Я не поверю, если скажешь, что никогда не думал обо мне, оставаясь с собой наедине, особенно теперь, когда я так близко. И если тебе хочется того же, что и им… Это не страшно. Я ведь тоже этого хочу. Вместо них я стараюсь думать о тебе, — его рука легла на пояс домашних штанов, слегка подцепив его кончиками пальцев. — Не сравнивай меня с ними, — глухим рыком вырвалось наконец из Маджимы. По коже пополз отвратительный, цепенящий холод; он не двинулся с места, надеясь, что Кирю отступит, опомнится сам. Однако тот всё не убирал руки, склонившись так низко, что даже в полутьме Маджима мог видеть его глаза — опять подёрнутые дымкой отчаянной потребности быть послушным и использованным. Маджиме хотелось выть, кусать и драть на себе кожу — потому что Кирю, пока лез в знакомый капкан, умудрялся пробираться под неё, считывая всё то, что от него так упорно прятали. Что Маджиме действительно хотелось того же, что и тем ублюдкам — на самом базовом, животном уровне. Однако Маджима, каким бы Бешеным псом он ни был, не животное. Ему всегда хотелось большего. Заглядывая в его глаз, Кирю выдохнул так сладко, так соблазнительно преданно, что хотелось его или убить, или взять на месте: — Хочешь, чтобы я принадлежал одному лишь тебе? Маджиму перетряхнуло до основания; дёрнувшись, он высвободился из-под чужой руки, забился в угол дивана и взвыл: — Я хочу, чтобы это был твой осознанный выбор, а не очередное бегство от него! Чтобы ты принадлежал прежде всего самому себе, чёрт возьми, Кирю! Почему из всех людей именно Маджиме приходится объяснять это именно ему? Тому, кто полгода назад укорял самого Маджиму за то, что тот лезет на рожон и напрашивается, чтобы по нему врезали арматурой да посильнее — лишь бы хоть что-то почувствовать? Почему сейчас он не отдаёт себе отчёта в том, что точно так же пытается насадиться на однажды ранивший его нож ради приятного, но насквозь фальшивого ощущения чужого внимания? Видимо, потому что из собственной башки на своих тараканов не взглянешь, а чужие — вот они, красавцы, все на виду. У Кирю снова были эти глаза из кошмарных снов — глаза обиженного щенка, которому отказали в любви и заботе. И плевать, что «любовь» — это потушить окурок о высунутый язык, с которого стекает перемешанная со слюной сперма, а «забота» — это плюнуть на член, прежде чем засадить им в разъёбанную задницу по самые яйца. Это было невыносимо — словно бы вновь потерять его, едва обретя. И, не желая терять последние крохи того, что от него осталось, Маджима стремительно подался вперёд и обнял Кирю, крепко прижимая и кладя ладонь ему на затылок — позволяя уткнуться лицом в своё плечо. Не касаясь больше, чем необходимо. Без грамма сексуального подтекста. Просто держа его рядом. Показывая, что в мире, где живут люди, а не животные, любовь и заботу проявляют совершенно иначе. Кирю вздрогнул от резкого движения, потянул руки, не понимая, означает ли чужой порыв отказ или согласие. А затем, обмякнув, приник к Маджиме, обнимая в ответ и шепча едва слышные «прости» и «спасибо». — Слушай. Пойдём в спальню. Мы поместимся вдвоём на кровати. Мы ляжем. И просто уснём. Я устал, как собака, — со вздохом признался тот. Устал размахивать битой. Устал выбирать слова и отслеживать каждую свою эмоцию, чтобы они, прорвавшись, случайно не ранили Кирю глубже. Устал вытаскивать его из этого грязного болота, куда он так хотел окунуться вновь, потому что не понаслышке знал, что это за чудовищный соблазн. Устал — и всё равно: — И всё равно я буду рядом. Потому что я люблю тебя, Кирю-чан. По-настоящему. Любым. Целиком. Всего тебя. А не только тот кусок мяса, на который каждый горазд облизнуться и подрочить.