Начало. Середина. Конец.

Катя, словно призрачная тень, застыла на стуле напротив отца, и чай, цвета красной осенней листвы, медленно таял в её бледных руках. Сегодня девять дней, как её мамы не стало – девять дней тишины, что звенела громче похоронного колокола. Отец, седой и поникший, словно дерево, сражённое молнией, смотрел на дочь усталым, потерянным взглядом. Взрослая женщина, но сломленная жизнью, как цветок под градом. Развод – словно шрам, прочеркнувший сердце, проблемы на работе – тяжкий груз на плечах, и долгая болезнь ребёнка – тень, неотступно следовавшая за ней. – Пап, ты что-то хочешь сказать. Говори, если можешь, или тебе тяжело? – её голос дрожал, как тонкий лёд под первыми лучами солнца. Он отвёл взгляд, и в горле что-то хрипло заклокотало, словно предсмертный стон. – Как думаешь, я был хорошим мужем? Катя пожала плечами – жест, полный горечи и усталости. – Раз мама была с тобой всю жизнь, значит, не всё так плохо. Я не могу говорить за неё. – А ты со своей стороны? Только честно. – Честно… – протянула она медленно, запивая слова терпким каркаде. – Честно, папа, я бы, наверное, не смогла и ушла. Знаешь, не очень нравится идея, что мужчина всегда главный, особенно когда по факту всё решает женщина. А вот это вот, намекни так, чтобы мужчина думал, что это он придумал… С Андреем это не работало. Да и к чему такие вопросы? Мужчина вяло пожал плечами. – Просто хотел, чтобы моя дочь была счастлива в браке и любима. Знаешь, лет двадцать назад я безумно хотел, чтобы у зятя было столько же власти, сколько у меня. А сейчас, наверное, не пожелал бы такого. – Да мне, думаю, уже и не надо. Дочь практически взрослая. Как отец, Андрей неплохой. Он её любит. Мне достаточно дочурки. – Ну, ты-то её не будешь в ежовых рукавицах держать, как мы с мамкой тебя. Вы даже ей квартиру купили. И тишина обрушилась, как лавина. А после – Катя вдруг подавилась напитком. – Папа, – она откашлялась, – повтори, что ты сказал. – У тебя что-то было с братом Киры? Я не прошу подробностей, может, просто заигрывание… – Папа, такие женщины, как я, его точно не интересуют, не вдохновляют. Ему нравятся фактурные дамы. Да и помоложе его, да и меня. Да и с чего такие вопросы? – Да как тебе сказать… – Говори как есть. Должна же я понять, способен мой отец здраво мыслить или уже нет. – Знаешь, Воропаевы хоть и не частые гости у старших Ждановых, но всё же… Просто я так часто ловил взгляды Александра на тебе. Будто он восхищался тобой, ревновал, что ли, к Андрею. И сейчас будет неловко, но я скажу, так как я тоже мужчина. У него был желанный взгляд в твою сторону, не похотливый, я могу это отличить. Именно желанный. И знаешь, хоть и встречались не так часто… Он даже на похоронах Лены был, а последний раз я его лет восемь назад видел, и взгляд в твою сторону не изменился, ты ему точно, дочь, нравишься. Вот я и спрашиваю. – Ничего не было. Мне вообще кажется, он меня всё эти годы презирает... – Этого я не видел, – ответил Валерий. – Но взгляды влюбленного мужчины я чувствую. Причём не один десяток лет. – Ну, не знаю, папа, да и к чему мне всё это. – Я просто подумал, вдруг было и взаимно, почему бы тебе с ним не попробовать. Хотя характер у него тоже гаденький. Но, думаю, твои ладони смягчили бы его сердце. – Пап… – Да всё, не лезу, просто я не вечен. Дети тоже из-под крыла родителей улетают. Друзья, подруги – хорошо. Но лично мне уже не хватает Лены. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя одиноко. – Но если ты уверенна, что ты ему не могла нравится, и он тебе тоже, то забыли... Она смотрела на отца и видела не только сломленного горем старика, но и человека, который, несмотря на свою боль, думает о ее счастье. Сердце ее сжалось от нежности и благодарности. Катя отставила чашку, и в её глазах блеснули слезы. Не слезы горя по матери, а странные, непонятные ей самой слезы. Слезы неожиданности, неловкости и, может быть, даже маленькой, едва заметной надежды. Надежды, что в ее жизни еще может быть место для чего-то светлого, для тепла и любви, помимо материнской.