Слишком...

Это не честно. Но пока ничего не меняется. Приходится терпеть, стискивая сердце в ослабленных ладонях в попытках заставить его биться за собственную жизнь. Сколько уже прошло попыток? Он не знает. Складывается прочное ощущение, что никогда не имел понятия. Но это было бы бредом, отрицающим все муки, через которые он прошёл. А хотя... если бы он про них забыл, может, стало бы и лучше. Он не настолько гордый, чтобы желать себе почестей за каждую пройденную пытку, купаться в утешениях и сострадании. Ему вообще не принципиально. Только бы сохранить рассудок. Только бы никто не умер. Сколько ещё пройдёт казней? Сколько раз ему придётся наблюдать за нескончаемыми смертями своих товарищей, как партизан пытаясь поддерживать ослабший огонёк, что в них, что в себе? Бог знает... А есть ли он в принципе? Уверенности нет ни в чём. Даже в завтрашнем дне, следующем часу или даже в паре минут. Он свыкся с мыслью, что может произойти всё что угодно. И это удручало. Порой больше самого факта неожиданностей. Раньше в любой рисковой ситуации можно было бы убежать, глупо размахивая своими любимыми белыми флагами. Однако сейчас данная стратегия никогда бы не сработала. Он очень скучает по тому, какой когда-то жизнь была простой и незамысловатой. Вернее... скучает по тем воспоминаниям. Постепенно они начинают всё больше темнеть на пейзаже его памяти и исчезать, точно что-то ненужное. Но... хочется ведь примерно представлять, за что нужно бороться. Почему он всё ещё надеется. — Италия? Когда-то в его голове было совершенно пусто, по сравнением с тем, что он имеет сейчас. Он не был совершенным дураком (хочется так думать), но определённая доля слепоты и наивности, которая в повседневности приводила к нелепым ситуациям, почти всегда заканчивавшимся мягко, привела в первом таймлайне ко смерти всех. Он не хотел приносить вред, одно лишь его существование всё усугубило. Пора была меняться. — Италия. Он никогда ни о чём не думал серьёзно, можно даже сказать, что жил в моменте. Прошлое, будущее? Какая разница, не стоит даже задумываться. Можно пофлиртовать с девушками, погулять по набережной, благополучно забыть про назначенную тренировку стран Оси, случайно на неё напороться, радостно поприветствовать Японию, получить тот ещё нагоняй от Германии... Германия... — Италия! Он выныривает из волн своего сознания, испуганно подпрыгнув и даже сжавшись. Да, именно так немец и ругал его на постоянной основе раньше. Но сейчас... смотря на него после вспышки, Феличиано не видит той же строгости и непоколебимой решительности, лишь мутную смесь сожаления и вины, которая ему не шла и лишь царапала чужое сердце. Германия... никогда не был таким податливым и мягким. Его стержень никогда не спускал Италии ничего с рук. Раньше он не боялся показать твёрдость. Сейчас он обращается с ним как со стеклом. "Ты можешь мне вредить." Он хочет истерично смеяться от одной лишь мысли. Подумать только... Раньше бы он что угодно сделал, лишь бы Германия был с ним ласковее. — С тобой всё хорошо? "Сделай пощёчину, ударь в живот, хоть что-нибудь..." Италия разводит руками и натягивает улыбку, точно очень тугую маску. Он постепенно теряет способность проявлять её искренне. — Да, извини, что-то в мыслях затерялся. Беспокойство не уходит с чужих глаз, но тактичность заставляет кивнуть и продолжить путь. Он напряжён, однако при обмене взглядами не даёт этому просочиться. Чувствуется, что так или иначе рад факту, что Италия в целости. От этого больнее. Почему он так его заботит? — Германия? Знаком он просит остановиться. Людвиг в замешательстве слушается. — Д-да? Феличиано опускает голову с уже горьким подобием улыбки, дабы Германия ничего не заметил, и утыкается в чужую грудь, осторожно обнимая. — Я верю, что у нас всё получится. Он не знает, какое сейчас выражение на лице у блондина, но отсутствие чего-либо негативного бьёт по нервам. Чем он заслуживает доброту? Ни-чем. Однако получает. Германия треплет его по голове, пока слёзы стараются сжаться и не вытечь из глаз. — Ну хватит уже, у нас дело. Смущён. Италия хихикает. Уже по-настоящему. Хоть, признаться честно, выходит жалко. Он старается отбросить мысли о Франции, находящемся в критическом состоянии и отсутствии какой-либо надежды на этот таймлайн. ... Германия всегда его защищал, заботился, неважно, ворчливая была манера или осторожная как сейчас. Сколько себя помнил. Хотя давно мог бы избавиться, забыть, просто напросто передать ответственность и никогда не вспоминать. А всё было наоборот. Почему? Почему? Почему? Почему? ПО-ЧЕ-МУ? Неважно, сколько раз это повторяет, ответ так и не приходит. Он всегда был занозой, приносящей только проблемы, какими бы ни были обстоятельства. И теперь Германия вновь страдает от его оплошностей, сей раз на смертном одре, прислонившись к затхлой стене. Кровь разливается по торсу из всех уголков тела, в том числе и лица, что мучительно медленно лишается всех красок. Грудь вздымается неравномерно, воздух уже не видит смысла попадания в почти готовый труп. Италия падает на колени и потерянно наблюдает за чужой улыбкой, которая несмотря ни на что остаётся на лице Германии. Слабая, не самая умелая, но она адресована ему. Ему из всех возможных людей. — Зачем я тебе такой сдался? Людвиг улыбается шире. На пару миллиметров. А всё равно заметно. — ПОЧЕМУ ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ!? Это невозможно терпеть, невозможно не впасть в истерику, удивительно, что ещё до этого мог сдерживаться. Германия слишком хорош к нему, слишком добр, слишком эмпатичен, слишком инвестирован, слишком альтруистичен, слишком щедр, слишком мягок, слишком... Слишком... Он даже не замечает, как слёзы затуманивают весь вид, а руки, словно самостоятельный организм, трясут чужие плечи точно сумасшедшие. А Германия всё так же улыбается. После сдавания позиций Италии он слабым движением накрывает чужую щёку, естественно тем самым окрашивая её в красные тона, и мягко-мягко гладит. Точно держит что-то настолько драгоценное, что любое неправильное движение будет рассматриваться как нечто грубое и запрещённое. Факт того, что он сам сущие моменты назад получал противоположное отношение, ничему не мешает. — Живи... несмотря ни на что. Свободной рукой он прижимает замороженного Италию к своей груди и уходящему пульсу. Шёлковый шёпот лишь чудом достигает адресата. – Meine Seele... gehört dir... Купаясь в крови, Феличиано смешивает её со своими всхлипами и слезами. — Ti amo anch'io... Но Людвиг уже не может его слышать. Всё было так просто. А он отрицал всё это время. . . . Сначала Священная Римская Империя, теперь Германия... Судьба словно смеётся истерическим смехом, наблюдая за его отчаянием. Назло ей... Приходится терпеть, стискивая сердце в ослабленных ладонях в попытках заставить его биться за собственную жизнь. Но пока ничего не меняется. Это не честно.