Этим утром

Чанбин никогда не любил утро. Оно всегда было слишком громким, слишком резким, слишком настоящим. Если ночью можно было забыться в пустоте, раствориться в алкоголе и гулком одиночестве, то утро безжалостно напоминало о реальности. Он снова заснул на диване. Рядом пустая бутылка, телефон с непрочитанными сообщениями, гулкая тишина квартиры, в которой давно не звучала музыка. Колонки покрылись пылью, клавиши синтезатора липли к пальцам, и даже старый блокнот с текстами лежал под столом, будто выброшенный за ненадобностью. — Чёрт… Чанбин провёл рукой по лицу, пытаясь вспомнить, что было вчера. Была ли встреча? Был ли вообще кто-то? Или снова только бар, пара часов забытья и возвращение домой сквозь темноту пустых улиц? Звенит телефон. Он вздрагивает от неожиданности, но не берёт трубку. Через секунду приходит сообщение: [Чан] «Ты там жив вообще?» «Я тебя два дня не слышал, надеюсь, ты просто спишь, а не валяешься на полу где-нибудь». «Ответь, иначе приеду». Чанбин закатывает глаза. Чан. Этот человек был слишком настойчивым. Но он не врал. Он действительно приедет. — Ты выглядишь, как полный отстой. Чан стоит в дверях, сложив руки на груди, и смотрит с такой смесью раздражения и заботы, что Чанбину хочется закрыться в ванной и не выходить. — Спасибо. Именно это я и хотел услышать. — Ну, хоть не врёшь, что у тебя всё отлично. Чан проходит внутрь без приглашения, привычным движением забирает пустую бутылку и ставит на стол. Чанбин морщится. Он ненавидел, когда кто-то влезал в его пространство, но Чан… Чан был другой. — Слушай, — Чан садится рядом, чуть наклоняется вперёд, — я не буду читать тебе нотации, хорошо? Я просто скажу так: мне не всё равно. Чанбин сжимает пальцы, смотрит в пол. — Я не просил тебя заботиться обо мне. — А я не спрашивал, можно ли мне это делать. Тишина. — Просто… — Чан выдыхает. — Дай мне шанс. Если тебе так хреново одному, позволь мне хотя бы побыть рядом. И Чанбин впервые за долгое время чувствует, как лёд внутри него даёт трещину. Чан не пытался «лечить» его. Не вытаскивал силой, не читал лекции, не давил на жалость. Он просто был. Он заставлял его вставать по утрам. Не с раздражением, не с приказами, а с лёгкостью: — Пошли завтракать, я нашёл место, где делают лучшие круассаны в городе. Он не запрещал ему пить, но каждый раз предлагал альтернативу: — Кофе? Чай? Или, может, хочешь что-то покрепче, но без спирта? Он слушал. Не осуждал, не давал советов, если Чанбин их не просил, просто был рядом, когда тот говорил. И однажды Чанбин осознаёт, что ему больше не хочется засыпать в одиночестве. Это не было мгновенным исцелением. Не было резкого поворота, когда он вдруг перестал пить, начал писать музыку и зажёгся новой жизнью. Всё было медленно, порой болезненно. Этим утром Чанбин просыпается не в тишине. Он слышит, как в другой комнате кто-то мурлычет песню. Запах свежесваренного кофе, тепло чужого присутствия. Он встаёт, подходит к двери и замирает. Чан стоит у окна, волосы взлохмачены, в руках чашка, а на губах — улыбка. — Доброе утро, — Чанбин впервые за долгое время говорит это осознанно. Чан поворачивается, его глаза сияют. Он делает шаг ближе, протягивает вторую чашку, но вместо того, чтобы просто передать её, внезапно наклоняется и мягко чмокает Чанбина в губы. Тот замирает, ощущая лёгкое прикосновение, тепло, которое разливается по коже, по венам, по всему телу. — Доброе, — Чан улыбается, вкладывая в ладони Чанбина чашку. Тот смотрит на него, чувствуя, как что-то внутри щелкает на место. — Спасибо, — его голос не дрожит. Чан сжимает пальцами его запястье, будто подтверждая, что он здесь. И никуда не уйдёт.