Тайна блоков A-Z

Паулин не сводила с меня глаз, её взгляд казался тяжёлым и неумолимым, будто пригвождающим к спинке больничной кровати. Лёгкий запах антисептика смешивался с пылью, кружащей в луче света от торшера — его матовый абажур отбрасывал на стены дрожащие тени. — Именно так вы хотели услышать мой рассказ? — Да. Каждая деталь, каждая пауза, каждая запинка — для меня это имеет значение. Меня пробрала лёгкая дрожь. Где-то за стеной монотонно пикал монитор, а в коридоре глухо стучали чьи-то шаги — то ли санитара, то ли другого пациента, бредущего в туалет. В голове — хаос, мысли метались, как пьяные музыканты, играющие вразнобой, заглушая даже тихий скрип пружин кровати под моим телом. Вдруг я заметила, как Паулин сжала пальцы — её ногти белели от напряжения, оставляя полумесяцы на ладонях. — Простите… — невольно вырвалось у меня. Я приподнялась, хватаясь за холодные поручни кровати. Одеяло шуршало, словно протестуя против движения, а пластиковый матрац подо мной жалобно заскрипел. Воздух в комнате стал густым, пропитанным застоявшимся запахом лекарств и чем-то ещё — сладковатым, как испарина страха. — Не откроете окно? Здесь нечем дышать. Паулин молча встала. Её туфли глухо стукнули по линолеуму, когда она подошла к окну. Металлическая ручка звякнула, створка со скрипом подалась, и ночной воздух ворвался в комнату, принеся с собой шёпот листьев с больничного двора и далёкий гул машин. Но лёгкости не наступило. Только холод. Она вернулась на своё место, и её взгляд снова утяжелил воздух между нами. — Итак, на чём мы… — Подождите, — голос мой дрогнул, будто сорвался с края. Наступила тишина. Не та, что приносит покой, а густая, давящая, будто вата в ушах. За стеной всё так же монотонно пикал монитор — зелёная змейка чьей-то кардиограммы, равнодушная к нашему молчанию. За окном шелестела листва, напевая колыбельную ночи. Но здесь, в этой комнате, что-то висело в воздухе — тяжёлое, как предгрозовая туча, острое, как запах озона перед бурей. Тень от торшера колыхалась на стене, как маятник, отсчитывая секунды. Мои пальцы сами собой вцепились в край простыни, морща крахмальную ткань. Паулин не моргнула. Она знает. Чёрт, она точно знает. Я видела, как её зрачки сузились — на долю секунды, но я поймала этот момент. Как врач ловит первые симптомы болезни. Только я-то не врач сейчас. Я — пациент. Пациент, который видел... Нет, не думай об этом. Не вспоминай файлы, не вспоминай цифры, не вспоминай, как дрожали его руки перед тем, как... Пик. Пик. Пик. Этот идиотский монитор сводит меня с ума. Он считает чей-то пульс? Или мой? Или это передатчик, а Паулин только делает вид, что слушает? Нет, это паранойя. Или нет? Она слишком спокойна. Слишком... рассчитанно медлительна. Как будто даёт мне время оговориться. Как будто ждёт, когда я сама выдавлю из себя: «Да, я видела Протокол «Красный»! Да, я знаю, что они там делают!» Листья за окном шепчутся. Кто-то подошёл? Нет... Или да? В больничном дворе никого не должно быть в этот час. Если там кто-то есть — значит, они уже здесь. Это допрос. Я слишком долго молчу. Надо говорить. Надо соврать. Но мой голос звучит хрипло, будто я и правда виновата— «Подождите», — вырывается у меня. Глупо. Теперь она поняла всё. Потому что невиновные не просят подождать. Невиновные не впиваются пальцами в простыню, словно это единственное, что держит их в реальности. Она улыбнётся сейчас. Улыбнётся и скажет то, что сказал мне Джонс перед тем, как его нашли в лифте с перерезанным горлом: «Расслабься. Ты же ничего не видела. Правда?» ...Почему она не начинает говорить?! Она лишь усмехнулась — губы искривились в ухмылке, будто перед ней разыгрывали жалкий фарс. Придвинула стул ближе, его металлические ножки пронзительно скрипнули по линолеуму. — Впереди целая ночь, Вестпарк, — произнесла она, намеренно растягивая мою фамилию, будто пробуя её на вкус. Тени на стене слились в уродливые очертания — то ли от дрожащего света лампы, то ли от начинающейся истерии. — Правила просты: ты отвечаешь — ты уходишь. Ты молчишь... — её взгляд скользнул к запотевшему окну, за которым мерцал тусклый свет одинокого фонаря на парковке, — ...тоже уходишь. Но уже не через двери. Её рука медленно лёгла на столик у кровати — ровно там, где обычно лежит кнопка вызова медсестры. Но сейчас под её пальцами не было кнопки. Только одинокая канцелярская кнопка, воткнутая в стол остриём вверх. — Начнём?

***

В Маунт-Мессив меня сопровождали пару человек: водитель и два агента. Погода была крайне мрачная, как и местность, где находилась больница. Густой лес, где не видно ничего даже на расстоянии вытянутой руки. Кругом ели. Высокие, статные. Они как крепость, которая скрывает что-то устрашаюшее, подальше от людских глаз. Лес сжимал больницу в еловых лапах — колючие, как хирургические иглы, ветви ели сплетались в непроходимую западню. Их смолистый запах не освежал воздух, а висел удушающей плёнкой, смешиваясь с ароматом сырой земли и чего-то кислого — будто лесная подстилка годами впитывала сюда что-то не то. Стволы, чёрные и шершавые, стояли слишком ровно, словно часовые, вросшие в землю по приказу. Иглы осыпались молча, не шелестя — как будто боялись привлечь чьё-то внимание. "Ели... Почему именно ели?" - Как долго еще ехать, - прервал мой голос тишину. Даже радио не играло. Только монотонный звук двигателя. -С минуты на минуты. Показалась таблица с названием больницы. "Психиатрическая больница Маунт-Мессив" Не хватает только добавить мелким шрифтом: "Оставь надежду, всяк сюда входящий". Я усмехнулась. Какое-то странное чувство было все это время. Тревога? Страх? Не знаю. Не могу описать. Блокпост возник перед нами внезапно — как будто вырос из тумана. Колючая проволока, мешки с песком, автоматчики в чёрной униформе без опознавательных знаков. Никаких вопросов. Никаких проверок документов. Охранник взглянул на наши лица, кивнул, и шлагбаум поднялся — слишком быстро, как будто нас ждали. Почему здесь вообще есть блокпост? Не для того, чтобы не пускать. Для того, чтобы не выпускать. Асфальт расходился волнами, будто кто-то пытался его вспахать, а потом передумал. В центре — сквер, точнее его призрак: Фонтан, давно не работающий, с застоявшейся водой цвета ржавчины. В ней плавали не листья, а что-то белесое — бумаги? Перчатки? Скамейки, криво вросшие в землю, будто их спешно вкопали среди ночи. Два медработника в грязных халатах курили, не разговаривая. Дым закручивался над ними спиралями, слишком ровными, чтобы быть случайными. Один из них поднял глаза на наш автомобиль, затянулся, выдохнул прямо в лицо другому, и тот — не моргнув — вдохнул этот дым, как кислород. Что они курят? Почему их халаты в пятнах? И почему сквер такой... пустой, несмотря на простор? Психиатрическая больница "Маунт-Мэссив" вздымалась из тьмы, как надгробный памятник целой эпохе. Её стены, сложенные из потрескавшегося песчаника, впитывали слабый солнечный свет, но не отражали его - будто само здание было вырезано из куска ночного неба. Главный корпус цеплялся за землю громадными контрфорсами, их острые грани напоминали рёбра скелета, вмурованного в холм. Башня администрации - слепая, без единого окна - тянулась вверх, как гигантский палец, указывающий в никуда. Крылья больницы расходились в стороны неестественно симметрично, образуя пентаграмму, видимую только с высоты. Между ними зияли замурованные арки - когда-то там были входы, но теперь лишь шрамы кирпичной кладки отмечали эти места. Окна... если их можно было так назвать. Узкие бойницы, затянутые ржавыми решётками, казалось, не столько пропускали свет, сколько фильтровали тьму. В некоторых проёмах стекло пузырилось - результат химических испарений изнутри. Особняком стояла часовня - её гнилые шпили кренились под углом, будто здание застыло в момент падения. Дверной проём венчала надпись на латыни, где от слов "DOMUS" и "SANCTUS" остались лишь выщербленные буквы, сложившиеся в случайное "DEMENTIA". У основания стен ползли клубничные лозы - единственное, что здесь цвело. Их ягоды были крупнее обычного, кроваво-красные, но никто не решался их сорвать. Местные говорили, что корни этих растений уходят глубже фундамента, в те места, куда даже больничные кочегары не заглядывали. Каждый кирпич здесь дышал влажным холодом старых подвалов, каждый угол лгал о прямых линиях, а тени в коридорах двигались на секунду позже, чем должны были. Это была не просто постройка - это окаменевший кошмар викторианских психиатров, законсервированное безумие, обретшее форму. Я обернулась к одному из сопровождавших. Понимаю, разговоров лучше много не заводить. -Куда нам дальше? -Прошу за мной, - произнес один из них. Вестибюль больницы «Маунт-Мэссив» дышал неестественной, натянутой жизнью. Под высокими потолками, где пыльные люстры отбрасывали желтоватые пятна света, сновали люди в белых халатах — медработники с потухшими глазами, перешептывающиеся за спинами пациентов. Их шаги, быстрые и отрывистые, эхом отражались от стен, облицованных потемневшим дубом. У массивного приемного стола, за которым когда-то сидели строгие регистраторы, теперь толпились двое охранников в одинаковой униформе. Один, широкоплечий, с намертво застывшим лицом, методично перебирал какие-то бумаги, будто искал то, чего не мог найти. Второй, помоложе, нервно постукивал пальцами по столу, его взгляд беспокойно скользил по вестибюлю, словно он ждал — или боялся — чего-то. В углу, под лестницей с коваными перилами, сидела женщина из администрации — строгая, в очках с тонкой оправой, что-то быстро записывала в блокнот. Ее губы шевелились беззвучно, будто она повторяла про себя одни и те же слова. У входа, возле зарешеченных окон, стоял еще один охранник, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но глаза — острые, как лезвие, — следили за каждым, кто пересекал порог. В воздухе висел густой запах кофе, старых документов и чего-то еще — слабого, химического, как будто из дальних крыльев больницы сюда пробивался дух лабораторий. Говор был приглушенным, шепотом, будто все боялись нарушить хрупкое равновесие этого места. Только где-то в глубине коридоров раздавались шаги — тяжелые, мерные, — но никто не оборачивался. Казалось, каждый здесь играл свою роль в тщательно отрепетированном спектакле, где никто не знал финала. Мои шаги нарушали всю эту идиллию. Со своим сопроводителем мы подошли к стойке регистрации. Он остановился, положил ладонь на столешницу, оставив на полированной поверхности мутный отпечаток. Охранник за стойкой поднял глаза. Не взгляд — инвентаризацию. Его пальцы перестали перебирать бумаги, замерли над каким-то списком. — Документы, — сказал он не мне, а моему провожатому. Тот молча протянул папку. Охранник открыл ее, пробежался взглядом по первой странице, затем резко щелкнул авторучкой. Звук был громче, чем следовало. Женщина из администрации в углу на секунду оторвалась от блокнота. Охранник у входа неслышно переступил с ноги на ногу. Даже медработники у стены замолчали, будто по сигналу. Я почувствовала, как воздух в вестибюле стал тяжелее. Охранник что-то написал, оторвал листок и протянул моему сопровождающему. — Третий этаж. Кабинет вице-президента. Вас ждут. Его голос прозвучал слишком ровно, будто он повторял заученную фразу. Я нервно проглотила слюну. Почему мне так тревожно? Ведь я сама подписала эти документы. Сама согласилась. Но сейчас, под тяжелыми взглядами охраны, под тихим шепотом медработников за спиной, вся эта сделка вдруг показалась ошибкой. Мысли метались: "Почему 'вице-президента'?" "Почему 'ждут'? Кто? Зачем?" "Почему я не спросила подробнее, когда подписывала контракт?" Но больше всего хотелось одного — развернуться. Просто толкнуть эту дубовую дверь плечом, выбежать во двор, где курят медбратья, пересечь сквер с высохшим фонтаном — и исчезнуть в еловом лесу. Вернуться в свою старую больницу, где пахнет не формалином, а дешевым кофе из автомата. Где можно спорить с коллегами о футболе и не бояться тишины в коридорах после полуночи. Но ноги не слушались. Мой сопровождающий уже держал лифт. Его рука замерла на кнопке, пальцы — слишком длинные, слишком бледные — ждали. — Мисс? — он наклонил голову, и тень от его подбородка легла на грудь, как петля. Лифт зевнул передо мной черной пастью. "Сейчас или никогда." Я сделала шаг вперед.

***

Паулин внимательно слушала каждое мое слово. Лунный свет, струившийся сквозь окно, вел себя... неестественно. Он не просто освещал пистолет в ее руке — он искажал его, будто металл был лишь проводником для чего-то другого. Я видела это раньше. В лаборатории 4-го крыла, где голубоватые лампы освещали пробирки с Морфогенетическим агентом — тот же мерцающий эффект. Тогда доктор Джонс объяснил: "Частицы реагируют на свет. Они... запоминают его." Теперь этот кошмар был здесь. Каждый раз, когда Паулин поворачивала оружие: На стволе проступали прозрачные прожилки, как в тех самых пробирках, Затвор на секунду становился нечетким, будто растворялся в воздухе, А блики... Блики вели себя как живые — стекали вниз, задерживались на ее пальцах, будто проверяя пульс. Но самое страшное — тень. Она не повторяла контуров пистолета, а тянулась к полу длинными щупальцами, точно так же, как тогда... "Образец №12. Тень сохраняет форму в течение 47 секунд после удаления объекта." Я непроизвольно отпрянула. Паулин заметила. Ее губы растянулись в улыбке, но глаза остались пустыми — как у тех, кого уже обработали. — Что-то не так, доктор? — она намеренно провела пальцем по стволу, и световые волны побежали за ее прикосновением, как кровь по желобку. Я знала, что это значит. Протокол "Плацента" работал. И пистолет в ее руке был не просто оружием. А инструментом доставки. Тут мне вдруг стало плохо. Стены закачались, как палуба корабля в шторм. Потолок наклонился, придавив воздух тяжелой плитой. Даже тень Паулин — та самая, что только что вела себя так неестественно — вдруг расползлась по полу, сливаясь с другими тенями в одну черную лужу. Голос Паулин донесся сквозь нарастающий гул в ушах: — Лив? Но звук растянулся, как пленка в магнитофоне. Ее рука с пистолетом поплыла перед глазами, размножилась — теперь три ствола смотрели на меня, шесть глаз изучали мою слабость. Я поняла слишком поздно. Это не паника. Это агент. Последнее, что я увидела перед тем, как тьма накрыла меня с головой — собственные руки. Они светились. Тонкими голубыми прожилками. Как у образца №12.

***

Я проснулась в полной тишине. Больничная палата встретила меня стерильным спокойствием. Писк кардиомонитора выводил ровный ритм, а капельница у кровати мерно капала, отсчитывая секунды. За окном еще стояла ночь - сквозь полупрозрачную штору пробивался тусклый свет луны, отбрасывая бледные прямоугольники на полированный пол. Я провела ладонью по лицу, ощущая под пальцами следы от складок простыни на щеке. Воздух пахло антисептиком и чем-то металлическим - возможно, от недавно помытого пола. На тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, рядом аккуратно сложенная газета. Приподнявшись на локтях, я осмотрела палату: Дверь в коридор прикрыта ровно настолько, чтобы видеть полоску света Часы на стене показывали 3:47 Ничего необычного. Ничего тревожного. Только: В горле першило, будто я долго кричала во сне На запястье левой руки краснел свежий след от катетера А в ушах стоял странный звон, как после долгого пребывания в слишком тихом помещении. Голова снова коснулась подушки, веки тяжело сомкнулись. Просторная палата, вроде бы пустая, всё равно давила — стены слишком близко, потолок слишком низко. Дыхание выравнивалось медленно, будто грудь помнила что-то, что разум уже отринул. Пальцы сами собой разжали простыню, расслабились. Но где-то глубоко, под слоем усталости и остатков медикаментов, что-то шевелилось. Знание? Память? Или просто ощущение, что эта тишина — ненастоящая. Как искусственная пауза перед чем-то неизбежным. В голове вновь появились картинки, картинки моей жизни. Я вновь упала в небытие.

***

-Лив, ты точно уверена в этом решении? - послышался голос мамы на том конце телефона. -Да. Это лучше. Я смогу дальше продолжить свои работы. -Зачем они тебе. Снова сидеть целыми ночами над крысами, которые дохнут у тебя в руке, как только ты подносишь шприц? Я закусила губу. Телефонный разговор с матерью — голос, который всегда звучал так, будто я уже опоздала на собственную жизнь. Как будто моя ценность вычисляется по количеству родовых схваток. Телефон замолчал. А вентилятор в углу выдувал холодный воздух на мой затылок, словно шептал: "Она никогда не поймет."

***

— Лив! Пойдем с нами. Хватит сидеть в лаборатории, не вылезая. Голоса друзей звучали как эхо из другой жизни — слишком яркой, слишком громкой для этих стерильных стен. Я подняла глаза от микроскопа. Там, за стеклянной дверью, стояли они: Марк с прической, которую так и не исправил после той пьяной стрижки, Джулия в своем вечном кожаном жакете, Сэм с двумя стаканами кофе — он всегда знал, что я не откажусь. — У нас билеты на концерт, — прокричала Джулия, стуча ладонью по стеклу. — Твоя любимая группа! Я взглянула на часы — 21:47. — Я... не могу, — мои пальцы сами собой потянулись к пробирке, где плыли клетки, которые могли все изменить. — У меня... — О боже, да ладно тебе! — Марк закатил глаза, как будто я снова говорила о своих "мертвых крысах". — Ты уже две недели не выходила на улицу! Сэм молча поставил стакан кофе на пол перед дверью — мой обычный, с двойной порцией эспрессо и сливками. Они уже разворачивались, чтобы уйти. Я сжала руки в кулаки. — Подождите! Но дверь уже закрылась.

***

— Пожалуйста, не надо. Прошу, я знаю, что ты можешь мне помочь. Я знаю, что ты можешь помочь. Его голос пробивался сквозь толстое стекло лаборатории — сдавленный, отчаянный, как стук сердца в последнем ритме. Я подняла глаза. За изоляционным окном — его лицо. Бледное. С каплями пота на лбу, слипшимися ресницами. Пальцы, прижатые к стеклу, оставляли влажные отпечатки, которые тут же исчезали в системе вентиляции. Он стукнул по стеклу еще раз — тупой, глухой звук, как удар костяшками по крышке гроба. — Лив... Я отвернулась. Мои руки сами потянулись к шприцу — наполненному, готовому, холодному. Это был не тот эксперимент. Не та доза. Не тот испытуемый. Но я все равно нажала кнопку.

***

Я резко подскочила на кровати, сердце колотилось так, будто рвалось наружу. Тишина. Пустая палата. Никого. Только мерцающий экран монитора, ровный писк кардиографа и холодный пот на спине. Но пальцы все еще помнят тот шприц. Губы — горький привкус непроизнесенного "нет". Уши — эхо его голоса, которого не было. Или был?

***

Ближе к утру я все же встала с кровати. Каждая мышца в теле ныла. Я слишком долго лежала неподвижно. Аккуратно сняла капельницу — пластырь отклеился с тихим хрустом, оставив на коже красноватый четырехугольник и крошечную капельку засохшей крови. Она действительно закончилась часа два назад. Жидкость в баночке давно опустилась до минимальной отметки, оставив на стекле мутный налет — как будто что-то испарилось не до конца. Я провела пальцем по гибкой трубке — она была липкой на ощупь, хотя раствор давно перестал поступать. Полностью освободившись от капельницы, я медленными шагами подошла к окну. Ноги были ватными, будто не моими, а кто-то другой управлял ими издалека, как марионеткой. Светало. Небо было необычайно красивым. Багряные полосы рассвета растеклись по горизонту, словно кто-то разрезал ночную тьму скальпелем и выпустил наружу свет. Такого не бывает в этой жизни. Осмотрев свое временное место пребывания, не оставалось сомнений, что это одна из многих больниц, принадлежащих компании. Но скажу одно, здесь намного современней оборудование, чем где-либо. Представляю во сколько мне обойдется страховка. Нужно выйти осмотреться. Подойдя к двери, которая ведет в вестибюль, я аккуратно опустила ручку. Дверь спокойно поддалась, показывая мне вестибюль больницы. Вокруг как не странно никого. Что еще можно ожидать в такой ранний час? Недалеко от моей палаты, прислонившись к стене, спал агент охраны. Темный костюм, наушник в одном ухе, рука на пистолете — даже во сне. Его задача была ясна: Не давать мне уйти. Но странно… Он не охранял дверь. Он сидел напротив лифта. Как будто ждет, что кто-то приедет. Или уже уехал. Я пошла в противоположную сторону. Старалась не шуметь. Хотя получается это плохо в пустом коридоре. Наконец-то я подошла к посту медсестер. По ту сторону стола сидела молодая медсестра. Такое чувство, что только вчера она окончила колледж, а сегодня уже ее первое дежурство. Я не вольно ее осмотрела. Лицо — округлое, детское, с пухлыми щеками, на которых еще не стерлись следы юношеского румянца. Губы — приоткрытые, чуть влажные от неглубокого дыхания. Ресницы — длинные, трепещущие во сне, как крылья пойманной бабочки. Голова упала на руку, согнутую на столе. Волосы — светло-русые, растрепавшиеся из небрежно собранного пучка. Хирургический костюм на ней казался слишком большим, как будто она надела чужой. На груди — новенький бейдж ("М/с Л. Д. Скотт"), еще не потрескавшийся от дезинфекции. Под локтем — раздавленная чашка кофе, липкая лужица расплылась по бумагам. Пальцы все еще сжимали ручку, как будто она заснула прямо во время заполнения документов. Милое создание, нечего сказать. Когда-то во мне также играла жизнь. Я оглянулась. Тут мне на глаза попалось зеркало над раковиной, недалеко от поста. Я подошла. И увидела себя. Волосы — спутанные, тусклые, как пожухлая трава. Ни блеска, ни жизни — будто их вымыли в растворе чего-то едкого. Глаза — красные, как после суток без сна, но гораздо хуже. Белки в лопнувших сосудах, зрачки слишком широкие, как у тех, кто долго смотрел в темноту и уже не может отвести взгляд. Лицо — бледное, в синяках, в ссадинах, как будто меня тащили по асфальту. Губа рассечена, запекшаяся кровь трескается при малейшей улыбке. На шее остались отпечатки чьих-то рук. Я прикоснулась к губам. Отражение повторило жест — но на секунду позже. Как будто это была не я. Как будто зеркало показывало то, что уже произошло. Или то, что еще должно случиться. -Вам стоит вернутся обратно, мисс. - отвлек меня тихий голос. Я обернулась. Это проснулась медсестра. - Не поймите меня не правильно, но я настаиваю на этом. - её голос дрожал. Чем она напугана? Мной? Или людьми, которые могут узнать о моей пропаже и прийти по её душу? - Да, сейчас. - также тихо прозвучал мой голос. Пришлось направится обратно. Как только я вернулась в коридор, который ввел обратно в мои "покои", невольно услышала тихие шаги. Она явно пойдет за мной, удостоверится, что я вернусь обратно. Губы сами собой дрогнули, выпустив короткий, нервный смешок — сухой, как треск сломанного радио. По возвращении меня уже ждали. Все тот же самый агент и Паулин. Её губы растянулись в улыбке, но глаза остались мёртвыми — как у чучела, которому насильно вставили весёлое выражение. -А вот и наша пташка,— произнесла она, раскрывая руки в фальшивом приветствии. Её голос звучал сладко, как сироп от кашля, которым травят непослушных детей. — Пташка? — я выдавила усмешку. — Вы хоть кормите своих птиц, прежде чем запирать в клетки? Агент напрягся. Паулин наклонила голову, будто рассматривала новый, неожиданный образец. — Милая, — сказала она мягко. — Мы же не музей. Здесь птицы... сами становятся кормом.