Аллегория нежности

Тёплое летнее море, слепящее глаза своим сиянием, негромко шелестит волнами о берег и ласково лижет босые ступни, размеренно ныряющие в сырой песок и прибойную солёную пену. Шаг за шагом они медленно, с наслаждением прокладывают расслабленно-бесцельный путь по направлению к гавани, пока вдали не слышится едва заметный рёв мотора, а из плена горизонта не вырывается стремительно увеличивающаяся точка. — Почта! — с благоговением и чистым, первозданным восторгом выкрикивает Бомгю, чьи пятки в следующее же мгновение только так и сверкают со звонким шлёпаньем по воде. Катер проворно причаливает к пристани — туда, где его уже дожидается одно изнывающее от нетерпения сердце. — А, Бомгю, — улыбается ему один из работников и машет с катера. — Держи, твои письма. Бомгю буквально подлетает к нему, останавливается на краю причала и с ослепительной улыбкой забирает парочку небольших конвертов. — Спасибо, — шелестит он и сияет ярче солнца, резвящегося в волнах. Не в силах сдержаться, Бомгю отбегает чуть дальше и по-ребячески спрыгивает прямо в одну из цветных пошарпанных лодок, что уже много лет сдаются здесь в прокат. Уютно устроившись на дне в позе лотоса, он открывает один из конвертов и с упоением погружается в родные, дышащие теплом строчки. И всё равно, что у Субина нет практически никакой связи на их с командой океанологов и зоологов плавучей базе, вот уже два месяца изучающей популяцию нетипично северно мигрировавших длиннорылых продельфинов. Всё равно, потому что есть целый инстакс с печатью, ручка и драгоценные листы бумаги, которые он исписывает письмами для Бомгю на редкость изящным почерком, но уморительно неловко заворачивает их в самодельные конверты, которые и привозит раз в неделю катер доставки. И снова здравствуй, моя нежность. На днях опять произошло столько всего, что ни на бумаге не уместишь, ни в порядке в голове не удержишь. Работы много, редко выдаются свободные минуты, чтобы наклепать для тебя пару строк, но, поверь, ты всё ещё бессовестно владеешь всеми моими мыслями, заставляя сердце вздрагивать и порхать от нетерпения и тоски. О последних новостях: Светлоглазый с Серебряным недавно наконец перестали ссориться! Всё думал, что уж не застанем их перемирие до конца экспедиции, но вот они, резвятся прямо за бортом на моих глазах. В конверте с фотографиями увидишь! Я сделал чудесный кадр специально для тебя~ А ещё мы понемногу решили перейти от прозвищ к именам, чтобы было проще идентифицировать особей, и угадай, какое имя у нас теперь есть в стае и кто его носит? Помнишь, нарекли Шилопопым того, что без конца резвился вокруг базы, прыгал, крутился в пируэтах над водой и озорничал в нескончаемых играх? Так вот. Теперь его зовут Бомгю :) Я спонтанно предложил, возражений закономерно не было, так что отныне у нас под бортом официально плещется с довольной мордашкой твой собрат! Правда, из-за этого я теперь ещё больше думаю о тебе и скучаю. Очень уж он тебя напоминает — особенно своим неистощимым озорством и любовью к объятиям (а так хотелось бы, вообще-то, обнять тебя). Ребята подловили, как он меня пару дней назад задом наперёд уволок по воде от базы; фото, само собой, прилагается, от души оторвал — ей-богу, настолько нелепое, что от смущения до сих пор уши горят, а самоироничные смешки вырываются с предательским постоянством. Нежно целую уголки листов, улыбаясь, как последний влюблённый дурак, обнимаю и вновь шлю с письмом своё сердце. Хорошо кушай, пей нашу солнечную ромашку и не скучай. Люблю тебя. К последним строчкам Бомгю уже привычно не замечает, как сводит от улыбки скулы. Украдкой поднося к губам листы бумаги, он ощущает чувствительной кожей ту самую солоноватость, что пропитала даже сам воздух где-то далеко-далеко отсюда. Ту самую, которой так неровно наполняет лёгкие Субин, сбиваясь в череде вдохов и выдохов, когда пишет ему свои очаровательные письма. С величайшим нетерпением Бомгю открывает конверт с фотографиями. Внутри, конечно, снова оказываются две главные составляющие: Субин и дельфины, и что та, что другая мгновенно вызывают у него очередной приступ умиления до коликов в груди. Вот Субин плавает среди стаи, держась за плавник одного из дельфинов, и безудержно смеётся. Вот он спит прямо в своём медицинском костюме и с маской на лице рядом с рабочим столом: видимо, подловили коллеги после очередной сложной и долгой операции; участь единственного в команде ветеринара у Субина очень незавидная. А вот и та самая помирившаяся парочка — фоном для его загорелых ног в кокетливых персиковых кроксах со значками в виде рыбок и дельфинов, и Бомгю лишь несколько жалких секунд смотрит на серебристые спины и плавники, ничуть не стыдясь добрых минут пяти, потраченных на разглядывание каждого мускула и каждой цацки на цветной резине тапочек. Сияет при этом Бомгю так, словно соревнуется с самим солнцем.

***

— …Ромашка наша, правда, закончилась, — самым невозможно-нежным тоном читает Субин вслух письмо Бомгю другому Бомгю, внимательно слушающему его из воды и периодически кивающему с явным одобрением в пронзительном голоске. — Пришлось отправиться собирать новый запас в одиночку. Скучал невыносимо — всё на той цветочной поляне так и дышит тобой и нашими нежностями; словами и взглядами, объятиями и поцелуями… Вспоминал, как ты впервые признался мне именно тут, и твои безбожно горящие алые щёки тогда, три года назад, когда мы ушли из дома рвать ромашку для чая глупыми влюблёнными друзьями, а вернулись просто глупыми влюблёнными. Помнишь?.. Субин улыбается всё так же глупо, сконфуженно, как тогда, и лицо вновь такое же розовое. Не иначе, чем в тон закатному небу над тёплым морем, в котором он смущённо дрыгает ногами, пуская неровные волны со всплесками и озадачивая не только Бомгю, но и других дельфинов, резвящихся рядом. — Помню, конечно, — шёпотом отвечает он наконец, глядя в сторону, на южный горизонт, за которым остался родной берег; всматривается, щурится, ещё шире улыбается. Ему тихо вторит стрекочущий дельфиний голосок. — Да, Бомгю, там твой тёзка и моя любовь, — отвечает уже дельфину Субин, посмеиваясь. — И моё сердце. Целиком в его руках, уж прости. Словно в лёгком притворном возмущении дельфин вертит мордой и вновь стрекочет, но затем подплывает ближе и ободряюще поддевает носом Субина за пятки, словно говоря: «Не грусти, друг, всё обойдётся! Он ждёт. Скоро встретитесь, обещаю!». По крайней мере, именно нечто подобное улавливает Субин интуитивно в его иноязычной поддержке и именно с этого расслабленно вздыхает, прижимая к груди письмо. — Ночью, кстати, по-прежнему пою колыбельные волнам и надеюсь, что они доносят их до тебя. Так что… Доброй ночи, моё счастье (да, я помню, что ты обычно читаешь все мои письма вечерами), и не забывай спать полноценно и в своей каюте, а не на рабочем месте и в форме. Люблю. Нежно люблю через море и обратно, — дочитывает Субин уже совсем тихо; почти что под нос бормочет, но Бомгю улавливает и снова поддевает носом его ноги, на этот раз мягко-мягко, почти бережно. У Субина от этой бесконечной нежности каллиграфических строчек и чуткого дельфиньего сердца глаза так и слезятся. Коллеге, внезапно появившемуся рядом, чтобы поделиться поздним ужином, он с детской наивностью заливает про слепящие блики закатного солнца на розовой воде — пусть и прекрасно знает, что тот тоже притворяется, делая вид, что верит.

***

Солнце стремительно тонет в бескрайних солёных водах, а на смену ему приходят мириады крошечных звёзд-часовых и один ещё более крошечный Бомгю. Он бесшумно ступает по песку пустого пляжа, не отрывая взгляда от волн, мерно качающих на себе тихую летнюю ночь, а за спиной молчаливой тенью прячется любимая гитара. Бомгю бережно достаёт её у самой кромки воды, расслабленно приземлившись на собственную джинсовку, обнимает тёплыми руками и принимается нежно перебирать струны тонкими мозолистыми пальцами. Сначала — просто в первых пришедших на ум кусочках мелодий, а затем — и в целых песнях. Их он напевает негромко, но так мягко и обворожительно, что, кажется, само море проникается его медово-сахарным голосом и играет волнами рядом с ним спокойнее и тише. — Надеюсь, тебе снятся только самые нежные сны, — шепчет Бомгю с улыбкой и влажным блеском в глазах, вглядывающихся в морскую даль с дрожащей на зеркальной чернильной поверхности алмазной вышивкой звёзд, а в груди тоскливо жмётся к рёбрам столь же дрожащее сердце.

***

День Субина, как всегда, полон разномастной рабочей суеты: заплыв вместе с одним из кетологов и инженером для изучения дельфиньего языка, спасение очередной слишком резвой особи, получившей где-то сильный порез, нескончаемые документации, картотеки, отчёты… И долгожданный катер из дома, с родного берега, среди прочих научно-технично-человеческих необходимостей доставивший и ещё одну неизмеримую ценность — почту. — Посылка? — удивлённо таращится на целую почти подарочную коробку Субин, но ошибки быть не может: на ней его имя, выведенное пляшущим почерком Бомгю. — Вообще, конечно, у нас не курьерская доставка всего подряд, — тянет ему в ответ давний знакомый Лим, работающий в гавани, пока разгружает остальное. — Но, боюсь, твой благоверный совсем бы с ума сошёл от отчаяния, если бы я не принял эту посылку. Пусть нам по-хорошему и действительно не положено так делать, — качает он головой с тихим вздохом. Субин в порыве крепко обнимает его и без конца тараторит сбивчивые слова благодарности, улыбаясь, как умалишённый. Опешив, Лим потерянно улыбается следом, ничуть не жалея о сделанном. А к вечеру, когда вся привычно-будничная кутерьма унимается и работники понемногу расползаются по своим каютам, Субин наконец находит свободные минуты, чтобы добраться до посылки. И первое же, что встречает его в нетерпеливо открытой коробке — пакет свежевысушенной ромашки, старательно собранной Бомгю с их любимой поляны. Лицо Субина озаряет ясная, как морская гладь за окном, улыбка, а руки тут же сами порываются за кружкой и кипятком из термопота. Спустя минуту комната целиком наполняется сладко-насыщенным ароматом солнца, растворённого среди танцующих в крепком настое лепестков жидким золотом. Субин обнимает пальцами свою кружку с изображением мема с дельфином — милый подарок начальства каждому участнику экспедиции — и медленно, с наслаждением пьёт опьяняющий экстракт самого лета, хранящего в себе тепло мягкой земли, нежность молодых побегов и заботу любимых рук. И он соврёт, если скажет, что не наполняется вместе с приятным травяным вкусом ромашки чистым, искренним счастьем до самых дальних уголков души и сердца. Которое тем временем так и заходится в трепете и учащённо-неровном биении — виноваты, конечно, письма. Письма, сложенные следующим слоем в коробке аккуратными конвертами. Письма, в которых Бомгю тонкими синими чернилами и легонько вальсирующими в наклонах буквами рассказывает о своих творческо-рабочих сочинительских буднях и новых написанных мелодиях, о доме и совершенно холодной без Субина постели, о том, как сильно скучает, беспокоится и печалится и о том, как ночами периодически напевает волнам под гитару или под песни самого прибоя танцует на берегу, улыбаясь звёздам и представляя, что они танцуют вдвоём, а не врозь в одиночестве. Субин тоже улыбается — на каждой строчке и на каждом слове, полном безграничной любви и нежности, которые пересиливают даже рвущую изнутри тоску. А окончательно та исчезает, когда на дне коробки обнаруживается маленький mp3-плеер с наушниками. Преисполненный любопытства, Субин включает аудио на нём с первого же в карте памяти файла, и в ушах сахарной патокой разливается сначала звучание гитары в самом знакомом стиле, но в совершенно не знакомой мелодии, а затем — самый родной голос, будоражащий и такой близкий, несмотря на расстояние. Субин пропадает далеко и долго. Субин здесь, посреди бескрайнего моря, изучает и спасает беззащитных длиннорылых продельфинов. Бомгю где-то там, далеко, по нему невыносимо скучает. Бомгю сочиняет о них двоих песни, посвящает их Субину и неустанно ждёт его дома. И оба пишут самые обнимающие и согревающие письма и строчка за строчкой заливают друг друга нежностью, в которой тонут, как в разделяющем их море. Которое им и не страшно вовсе: они даже через него умудряются соприкасаться беспокойными любящими сердцами переплетением бесчисленных чернильных нитей, выведенных на бумажных листах и связывающих их покрепче любых красных нитей на мизинцах.

***

Очередное письмо от Субина застаёт Бомгю посреди напряжённого рабочего процесса. Он сосредоточенно сочиняет мелодию для очередной песни, к которой давно уже горит дедлайн, и никак не может найти нужных нот для концовки, когда раздаётся робкий стук в дверь. — Сегодня даже не встречаешь нас, — приветливо улыбнувшись, обеспокоенно говорит Лим, застывший на пороге дома с письмом в руке, — у тебя всё в порядке? — Ах… Да, ничего такого, — растерянно отвечает Бомгю, даря лёгкую улыбку в ответ. — Просто не ладится немного с работой. — Тогда это, — подмигнув, говорит Лим и поигрывает письмом у него перед лицом, — точно должно помочь. — Всё, что касается Субина, уже одним своим существованием делает мою жизнь лучше, — неловко смеётся Бомгю, забирая протянутый конверт. — А это — особенное. Сам увидишь, — напоследок подчёркивает Лим и удирает с задорным хохотом, пока Бомгю пытается у него снова что-то спросить. С обречённым вздохом он закрывает дверь, бросает взгляд на комнату с творческим беспорядком и машет на всё рукой. Вместо своего рабочего места он располагается на кухне, заваривая привычно-излюбленную ромашку, и едва только распечатывает письмо Субина, как улыбка сама озаряет его уставшее лицо. Привет, нежность. Как же я скучаю, как хочу тебя обнять и рассказать обо всём-всём-всём, что успело произойти… Но на этот раз сразу к самому хорошему: в нашей хвостатой банде пополнение! Всё лето мы с трепетом ждали этого знаменательного события, обнаружив семьи с прошлого сезона, и вот оно свершилось — на днях родилась бойкая шустрая девочка, а буквально меньше суток назад — мальчик. Сижу, пишу и сам с трудом верю, если честно… Руки дрожали каждый раз, когда брал в них этих двоих малышей для обследования, но профессионал я или кто, в конце-то концов! К слову, ребятки просто замечательные. Здоровые, крепкие, уже во всю прыть резвятся с мамами и другими дельфинами. Бомгю перечитывает по нескольку раз эти строчки и не может перестать улыбаться. Ромашка в чашке успевает заметно остыть, но его это совершенно не беспокоит. Прихлёбывая её почти холодной, он выуживает из конверта пачку фотокарточек и целиком пропадает в них, рассматривая и изучая. На всех на них Субин сияет, как новенькая монетка, и держит то одного малыша-дельфина, то другого, то сразу обоих. На одних фото лицо сосредоточенное, на других — светящееся от улыбки и смеха, а на последней, общей фотографии всего состава в море среди множества дельфинов он, расположившись в самом центре, обнимает двух детёнышей, словно гордый отец. Субин гордится ими, гордится своей профессией и проделанной работой, а Бомгю бесконечно гордится им. И ещё долго он читает про работу их команды, про прогресс и про успехи исследований о длиннорылых — от их повседневного образа жизни до составления целого аудио-словаря двух разных языков, используемых дельфинами среди себе подобных и среди людей. Бомгю всё это жутко нравится, и каждый раз он увлекается настолько, что забывает даже о том, где находится и который вообще сейчас час. …И, наконец, самое главное: мы возвращаемся! Бомгю не верит глазам. Не верит, перечитывая одну-единственную строчку около десятка раз, пока к нему не приходит осознание, от которого сердце заходится в поистине сумасшедшем ритме. Так как мы уже блестяще выполнили всё запланированное и даже больше, а среди дельфинов не осталось нуждающихся в нашей помощи, руководство приняло решение о благополучном завершении экспедиции! А это значит, что уже совсем скоро я вернусь к тебе, любовь моя. Сегодня уже начали полным ходом готовиться к отбытию. Жди со дня на день! Целую, обнимаю, но не прощаюсь~ Руки Бомгю, держащие письмо, дрожат, как никогда — от волнения и, конечно же, безграничной радости. Заваренная ромашка совсем остыла, едва не заледенев под вечерним сквозняком из открытого окна. Субин возвращается. Спустя долгих три с половиной месяца, спустя десятки писем и бессчётное число трепетно-нежных рукописных строк Субин возвращается домой, к Бомгю, и это всё, что занимает его мысли и чувства, всё, чем переполняется разум и сердце. Ромашку Бомгю не допивает — спешит дописывать многострадальную незаконченную мелодию, на эмоциях родившуюся вдруг в его голове, словно по волшебству.

***

На море обещают шторм. Не такой сильный, чтобы угрожать огромной и надёжной базе исследователей, но вся команда неоднозначно хмурится и немного теряет привычное спокойствие, в том числе и Субин. Непогода дышит им ровно в спину — с севера; принимается решение выдвигаться в путь раньше назначенного срока и идти на максимальной скорости, чтобы успеть уйти от бури на юг и достичь берега раньше неё. Бомгю после бодро-насыщенной ночи, полной работы, просыпается лишь к вечеру. В голове туман, мысли спутаны, но ясным проблеском горит одно: тревога. Что-то не так. Бомгю чувствует это всем нутром, но никак не может объяснить; словно хворь в груди, что ощущается реальнее самой реальности, но ни единой догадки, простуда ли это или злоклачественная опухоль. Совершенно случайно Бомгю натыкается на сводку новостей. Совершенно случайно цепляется обычно мало заинтересованный взгляд за погоду. И совершенно не случайно его с поразительной скоростью выбрасывает после этого на изрытый волнами берег, как невезучую рыбёшку после шторма. Морю не знаком покой. Бомгю, выросший в прибрежном городе, с детства знает эту истину, но впервые за свою четверть века познаёт её смысл с такой обеспокоенностью и паникой. Впервые, стоя у изученного вдоль и поперёк моря, он напуган им не на шутку. Впервые буйные волны, взъерошенные сумасбродным шквальным ветром и набирающие силу, вызывают не трепет и благоговение, а тревожно сбитый пульс и ком в горле. Впервые море угрожает что-то у него отнять. Тучи застилают небо непроглядной пеленой. Где-то далеко, за горизонтом, горит еле заметно пламя заката, стремительно угасая и погружая всё в густой ночной мрак. Луна рисуется за слоем туч размытым пятнышком бледного света. Звёзды пугливо прячутся. Бомгю окончательно теряет всякое самообладание — не помня себя от волнения, он с запредельно частым пульсом и тяжёлым дыханием топчет серый песок вдоль волн. Он без конца подбегает к их пенящейся кромке с напрочь промокшими кедами и забрызганными джинсами, силясь разглядеть что-то в бескрайней тьме, разрываемой всполохами молний приближающейся бури, и нарезает круги по берегу, только бы занять чем-то непослушные ноги, ко всему прочему уже начавшие замерзать от мокрой обуви и ночной прохлады. Поодаль на крутом каменистом холме разрезает коварную тьму своими спасительными лучами старый маяк. Бомгю молится ему, словно настоящему богу, а сердце постепенно начинает биться почти полностью в ритме мерцания его тёплого желтоватого света. Тот же, в свою очередь, словно обменивается световыми сообщениями с молниями среди туч, периодически вспыхивающими вдали над морем; быть может, и правда скажет им что-то дельное и успокоит вспыльчивый нрав стихии. Когда переваливает уже далеко-далеко за полночь, Бомгю наконец перестаёт в панике метаться вдоль волн. Вместо этого он устало плюхается наземь и принимается выводить на песке тонкой веточкой уже такие привычные, ставшие неотъемлемой частью жизни письма. Возвращайся скорее — сквозит через строчку; люблю и жду — на каждой. Исчёркивая один участок и передвигаясь на следующий, Бомгю за ночь кусочек за кусочком исписывает почти весь пляж. К рассвету он напоминает один большой манускрипт, хранящий, разве что, тайны не древности или чьей-то мудрости, а одного беспокойного, как море, любящего сердца. Успокаивается оно вместе с улёгшейся бурей, первыми солнечными лучами и тихим, хрустальным утром, а вновь заходится в сумасшедшем ритме с одним-единственным, прозвучавшим прямо за спиной обволакивающе-мягким голосом словом: — Дождался. Бомгю вздрагивает. Часто моргает, чуть сонно хлопая ресницами и замечая высокую тень на песке, тяжело сглатывает и в конце концов осознаёт происходящее. — Вернулся, — роняет он растерянно, трепетно, поворачиваясь на голос. На губах обоих тут же расцветает улыбка — нежнее весенних первоцветов, теплее шерстяного пледа и ярче бликов полуденного солнца на водной глади. Субин падает рядом коленями на песок и крепко обнимает свою бледную, дрожащую от холода и ветра любовь. Бомгю шепчет спутанные любовные речи, утыкаясь ему в плечо. Пальцы рук находят друг друга, касаются нежно и переплетаются крепче, желаннее, неразрывнее. — Я так боялся, что вы попадёте в бурю, — севшим голосом бормочет Бомгю, поднимая голову и глядя в усталые глаза напротив, а на своих впервые за всю эту сумасшедше-бессонную ночь ему чувствуются жгучие слёзы. — Эй-эй, всё хорошо, — с улыбкой отвечает Субин и бережно стирает бусины слезинок с его длинных ресниц, а затем грубоватыми, потрескавшимися от солёных вод и воздуха, но тёплыми губами оставляет на лбу самый нежный поцелуй, на какой только способен. — Я здесь. Всё позади. — Как вы? Не пострадали? Хорошо добрались? — заваливает его вопросами взволнованный Бомгю, чуть шмыгая носом и глядя щенячьими глазами. — Буря шла с севера к югу, ровно по нашему маршруту, — объясняет Субин, любовно оглаживая кончиками пальцев его мягкую щёку и заправляя выбившиеся пряди волос за ухо. — Нам пришлось сильно поторопиться в сборах и выйти на предельную скорость, пусть это и не гарантировало, что мы сможем от неё убежать. Но у нас получилось, и мы без проблем причалили как раз в самый разгар шторма у наших берегов, — вновь тепло улыбается он, и Бомгю облегчённо выдыхает. Испуг сменяется спокойствием, подавленность — безмятежностью, а тяжесть на душе — лёгкостью. Он наконец тоже счастливо улыбается и бросается обнимать и целовать Субина, без конца бормоча о том, что больше никуда его не отпустит. — Даже домой не пустишь? — шепчет тот ему в губы, разорвав очередной отчаянный поцелуй. — Ладно, но только туда, — вздыхает Бомгю. — Тогда пойдём скорее, заварим ромашку, завернёмся в одеяло и занежимся до потери рассудка, — зовёт Субин, поднимаясь со стылого песка, и тянет его за собой. Однако по лицу его тут же пробегает тень беспокойства, стоит только ему заметить у Бомгю его насквозь промокшие тонкие кеды. Недолго думая, Субин изворачивается и усаживает его, несмотря на протесты, себе на спину, подхватив под коленки, и только тогда с удовлетворённо-довольной улыбкой бойко шагает вдоль берега в сторону дома. Шепчут пескам что-то своё бесчисленные солёные волны. Кричат где-то вдали первые проснувшиеся чайки. Тихо мурлыкает недавно сочинённую песню Бомгю, чтобы не задремать — настолько ему на Субине хорошо и уютно. Растроганный такой неординарной симфонией, Субин понимает, как же сильно по всему этому скучал и как счастлив, что наконец вернулся туда, где его настоящий дом. Туда, где его Бомгю. Который, правда, всё же засыпает по дороге, заставляя Субина умилительно захихикать от сонного сопения, но перед этим успевает подумать ровно то же самое — оба, в конце концов, от этой разлуки прилично истрепали себе сердца. А панацею от этого, как только вернутся домой, они неизменно запьют тёплой исцеляющей ромашкой.