Amour

Что делать, если не можешь встать с кровати? Дождь шёл больше недели, настроение не могло быть хорошим ни коим образом, капли били и били по старому подоконнику, словно хотели его расколоть когда-нибудь, но каждая попытка была тщетна, всегда. Казалось, что ещё вчера он закончил девятый класс, они втроём пили пиво на берегу, обсуждали всё, каждый день, что провели вместе, строили планы, а потом весь вечер, до позднего утра катались по всему городу на машине Генки, сил потом вообще не было, но радость была. Он так хотел поступить в колледж и поскорее уехать из этого никому не нужного города подальше, чтобы никто, кроме трех друзей не нашёл больше никогда, чтобы можно было не стыдиться перед всеми, что ты сын мента и всех твоих друзей к двадцати годам собственный отец пересадит за решётку. Но пошёл в десятый-одиннадцатый за друзьями (не потому, что отец приказал и мать ревела ручьем, говоря, никакого будущего у не будет без ЕГЭ и одиннадцатого класса), они без него никак в школе, за территорией то каждый может постоять за себя, взрослые уже. Домашку же списывать надо у кого-то, хотя сам Хенкин её списывал с первого же сайта гдз или же у Наташи, та тоже особо мозгами, как он считал не отличалась. Голова трещит, просыпаться, да даже глаза отрывать было невозможно, кажется, что ты камень, который не может сдвинуться с места, телефон где-то на полу вибрирует уже раз десятый, он дома один, как всегда, и хотел, мечтал. Родители и Оксана на какие-то соревнования поехали, его тоже звали, сказал домашки много, да и проекты всякие там, долги, удивительно, что ему поверили. Хочется пить. Есть вообще не хочется, думает, что это нормально, в инете почитал, что у него депрессия, он в этом не уверен на все сто процентов, всегда вроде был адекватным, нормальным, он не псих. Всё же встаёт, но боль в ногах отдаёт в позвоночник, спину ломит, как всё тело, в глазах потемнело. Звонок от Кисы. Сука. Только и произносится в голове. -Слушаю. -Твою мать, Хэнк, ты где нахуй? – бубнит на той стороне провода парень, чем-то шурша. -На часах, - отрывает телефон от уха и смотрит на время, - на часах пол шестого вечера, дома я, Кис. -Вот именно, ты нахуй всё забыл, да? Мы вообще-то собирались выпить вместе, вчетвером, а ты дома прохлаждаешься, так и скажи, что нахуй тебе не нужны, - обиженно говорит, чуть тише, чтобы явно не запалили. -Не забыл я, помню. Хуево мне, голова трещит, очень короче плохо. Нужны, Кис, нужны всегда, не переживай, пожалуйста. -Да блять, что же ты сразу не сказал, мы к тебе тогда. Не волнуюсь я нихуя. -Я могу уснуть и не открыть дверь. -Оставь открытым балкон, мы через пожарку, если что залезем. -Ой, похуй, приходите, только смотрите, я хуево выгляжу. -Да норм ты выглядишь, Борь – сердце Хэнка пропускает удар, кажется он краснеет от такого внезначай брошенного комплимента, улыбка появляется на лице сама собой, но какая-то тревога от этих слов почему-то появляется, словно нехорошее будет что-то. -До встречи, - только и может сказать парень, перед тем как сбросить вызов. Что делать, если хочешь поцеловать друга? Комнату Хэнка впервые за долгое время освещает солнечный свет. Она вся освещена, кажется, что это что-то нереальное, но через открытый балкон чувствуется ветерок, который слабо трогает волосы, шевеля их. А потом, оглядев комнату замечает Кису. Он стоит напротив. Глаза от ярких солнечных лучей сверкают, становятся словно мёд. Губы такие притягательные, светло-розовые, обкусанные. Они не играют в гляделки, но смотрят друг другу в глаза внимательно, неотрывно, кажется они и не пьяные, но смотрят с такой нежностью, с какой не осмелился никто из них никогда, потому что он ментешныш, а Кислов наркоман, не перспективный, плохой, уебан, как бы выразился его отец. Но, ведь человека сейчас нет, это просто тревога, которая с ним всегда, волнение, что Хенкин старший может причинить боль любимому человеку, сейчас он может обнять, поцеловать, признаться, что когда рядом этот агрессивный, кудрявый, но такой родной парень рядом, то он чувствует себя в безопасности, чувствует – он не один. Всей душой надеялся, что второй считает также. Вырываясь из собственных мыслей, взор снова опускается на губы Кисы, они ещё ближе, перемещаясь чуть выше замечает, что глаза парня тоже смотрят на его губы. Миллиметр между их губами. Ваня ухмыляется и целует. Правая рука закрывается сзади в волосы, а левая ложиться на талию, как у девчонок бывает. А у Хэнка руки трясутся, куда деть их даже не знает, а в голове крики какие-то, температура поднимается, щёки краснеют, губы брюнета будто клубничные, сладкие такие, кудрявый кусает его нижнюю губу до крови, сильно, чувствуется привкус железа. Рука перемещается на живот и быстро своими безупречными пальцами залезает под футболку. Ваня прозрачным становится резко, не понимает что происходит, а шум в голове всё громче и громче, слышит имя своё и Ванин голос, хотя прямо сейчас целует его. Сознание не даёт никаких ответов. Но понимает все же – это сон. Что делать, если еда не приносит удовольствия? -Хэнк, эй, Хинкалина, - его трясут за плечо, очень жарко, глаза распахнуть не получается, только голос Кисы и слышит, где остальные? -М,- парень мычит, а в ответ облегченный вздох, только тогда получается глаза открыть. -Боже, блять, живой, я нахуй этих долбаебов выгнал, затирали мне, что тебе в больничку нужно, а я то знаю, что надо, - говорит Кислов, и при этом лыбится как в его сне. -Ахахах, сука, как же жарко, - смеётся, а смех переходит в кашель, еле переворачивается лицом к Кисе, тот смотрит обеспокоенно. -Так, надо тебе градусник принести, а то чёт у меня подозрение на температуру, а ещё поесть тебе, - трогает лоб тыльной стороной руки и оглашает вердикт. -Не, подожди, еды не надо, я не хочу, Вань, - внутри всё переворачивается, только не еда, от неё так мерзко, кажется жалобно произносит, старается не расплакаться, как девчонка, в глазах темнее так быстро, он не чувствует своих рук, а парень напротив замечает, что хуже становится, подрывается, рыщет в полках, а не в аптечке. Находит судя по всему лекарство какое-то, блондин не разбирает, слышит шум воды, которая набирается в стеклянный стакан. Кислов, бежит, падает перед кроватью на колени, смотрит так, как котик реальный, хочется его погладить и обнять, не отпускать ни на секунду. Он берет протянутую таблетку и стакан в руки, глотает её, запивая, после стакан отдаёт парню. Тот уходит, но вскоре возвращается. -Ты напугал меня, - признается Киса, а садится на корточки рядом с кроватью, всё так же смотрит. -Прости. Вань, Ваня, - закрывает глаза и имя повторяет. -Что? Что-то ещё?- тревожно произносит. -Я не хочу есть, Вань, будто при любом упоминании еды хочется заткнуть человека, при виде тошнит ужасно. Мой организм отвергает её, я, кажется сбрасываю, уже неделю в рот ничего не лезет, никого удовольствия не приносит. Я не могу с кровати встать последние три дня. Кажется, что моё физическое состояние, температура, отвержение еды, связано с тем, как я накручиваю себя. В глазах постоянно темнеет, Ваня, я умереть хочу, правда, я не понимаю, мне страшно. Я тебе сейчас это всё говорю, а ты меня нахуй пошлёшь. Во снах, ты меня целуешь, но это ведь не сон никакой. И губы у тебя классные, ты знал, хочу как во сне поцеловать тебя, чтобы ты не оттолкнул меня. Я не знаю, Вань,- бредить начинает, сердце колотится до одури, а лежит закрыв глаза, потому что страшно, что Киса ударит, уйдёт, не простит, в этот момент ещё больше хочется сквозь землю провалиться, чтобы никто не увидел. А Кислов информацию переваривает, первое, что грохотом в памяти отпечатается-смерть. Это фраза на всю жизнь останется с ним. Боря хочет умереть, ему плохо, а Киса этого не понял. Он виноват. А после признание, что снился, что губы во сне целовал, что боится этого, вообще крышу сносит. Хенкин тоже хотел трогать, любить, целовать, а он снова ничего не заметил. Не успевает ответить, рука Хэнка касается его волос. Перебирает. Заплетает волосы пальцами белыми своими. Киса поднимает голову, рука вместе с ней, внимательно рассматривает лицо этого чудо-света. Его глаза закрыты, нос очень красивый замечает, волосы падают на лоб, так аккуратно, так волшебно, словно он их укладывал, щеки красные, а руки горячие, голова лежит на подушке, но кажется в прострации сейчас не блондин, а Кислов, он как завороженный смотрит на Борю Хенкина, отвести глаз не может. На улице начало смеркаться, в комнате тоже было немного света, который проникал сквозь открытую дверь из коридора. Он прогнал парней, а сам остался, потому что не хотел, чтобы его забирали, чтобы ему было хуево от мысли, что его киданули собственные друзья, хотя, конечно он бы так не считал, этот ментеныш вообще каждый поступок не осуждает их, даже самый хуевый, даже, когда это до его предка доходит, Хенкин младший на их стороне. Киса никогда ему не говорит, что благодарен. Когда парень говорит им, что они истуканы, долбаебы конченные, но всё равно рядом с ними остаётся, даже зная, что не изменятся. Понимает, что не заслуживает этого всего от Бори, ведь он не слушает никого: ни маму, ни кентов, ни Хенкина старшего, ни самого Хэнка. Каждый, кажется хочет помочь, кроме старшего, конечно, ему похуй, лишь бы перед мамой Кислова опозорить, а потом и её, ему вообще на всех глубоко похуй, он хуило, который за счёт других нарабатывает себе репутацию хорошего, а сам ничего не стоит как человек. Но в самом деле только хорошие знакомства в их городке и спасают, то есть две семьи их одноклассников. От Хэнка особенно не заслуживает поддержки, его забота-нечто, он же ахуенный, буквально, даже с сарказмом не скажешь. Словно Аполлон спустился с небес, красивый, умный, ебать иногда речи толкает, что любой Мел позавидует. А потом оказывается, что Хинкалина хочет умереть, потому что устал видимо, потому что заебался тащить их троих, Киса так считает, тащит именно Хэнк, а Киса лишь бесится, бьёт, дерётся с ним, до крови разбивает всё что можно и нельзя, блондин всегда после драк с разбитым носом уходит, а Кислов потом нормально и не извиняется перед ним, хочется, чтобы никаких проблем не было у него, чтобы ничего его не мучило. Первая мысль в голове, которая пришла: «Нужно бросить употреблять и продавать». А потом: «Прекратить драться». После уже он возвращается в реальность, а Боря так и гладит, волосы спутывает, глаза закрыты. Убирает руку с головы своей, а в ответ слышит, тихое совсем, едва слышимое: -Не бросай меня. Сердце пропускает удар. До ужаса знакомый удар знакомый момент, когда напиваются так же, шутят, притворяются, что они какая-то парочка женатая, один бросает, а другой играет бабу, которая зависима от партнёра, ну им прямо в театральный дорога, правда только на помойке. Отыгрывая, потом также по правде друг другу говорят, чтоб никто из них не смел бросать другого, потому что это не по-пацански, неправильно. Но в глубине души знают ведь оба, засыпая друг на друге, и те высказывания: «Если до 25 лет не женимся, будем с друг другом навсегда». – это не то что от них требует общество. -Никогда не брошу, Борь, слышишь, никогда,- аккуратно, стараясь не столкнуть парня с собственной кровати ложится сзади и обнимет, плевать, что болеет, это из-за переработки наверное, он не заболеет, не переработает. Сам одной рукой теперь зарывается в пышные волосы, а Хэнк, словно сам котом стал мурчать, блять, безумно мило, непривычно, обычно с котом сравнивают его, а тут сам Борис Хенкин такое выдаёт. Блондин кашляет, поворачивается лицом к Кислову, улыбается приятно так, становится на душе. -Ты мне правда нравишься, Кис. Я пойму, если это не взаимно, пойму, если ударишь. Знаешь...,- его перебивают. -Ты мне тоже очень нравишься, Хэнк, - гладит его по голове, касаясь лба кончиками пальцев, опуская руку ниже, поглаживая скулы, которые действительно стали более заметны, чем раньше. -Знаешь,- всё таки продолжает, то на чём его прервали, - это слишком быстро, будто так не должно быть, я сплю и это нереально, я просто болею и мне всё кажется. Я читал в интернете этом, что у меня депрессия, что-то типа усталости от всего, но там более правильно написано, чем то, что я сейчас говорю. Я от вас не устал, просто мне очень плохо, и я действительно не знаю почему. Хочу умереть, но только, когда думаю, я вас разочарую, что я вас недостоин, мне страшно, что когда-то я проснусь, а вы исчезли, я не нужен больше. Я хотел свалить после девятого ведь, ты помнишь, а ты до одиннадцатого сказал останешься, Мел тоже так решил, мне было пофиг, даже не знаю из-за чего так, но родители настояли, чтобы пошёл и в конце десятого я понял, насколько вы мне дороги, что я боюсь потерять единственных близких мне людей, потому что родители и Оксана это совершенно другое, я не чувствую их своей семьёй, правда. Тогда и понял, что влюблён в тебя, не хочу терять, но ваши дела, наркота, группа, Мел втянулся, а я не мог, не получалось, становилось хуже, казалось, что если займу вас кем-то, то смогу чувствовать себя легче, но нихуя с этой Ольгой Васильевной не получилось, я только больше погряз в том, что вы проводите время без меня, потом наплевал на эту ебанную учёбу и с вами продолжил, стало так хорошо, но сейчас опять. Заебался, Кис, тогда я думаю о смерти, но никогда, понимаешь, я не хотел на серьёзе ничего с собой сделать, - казалось, что на эти минуты, пока Хэнк свои мысли ему рассказывал, а Киса слушал всё, впитывал, анализировать, брюнет не дышал, лишнего звука не издал, понимание, что его Боре страшно их потерять и грело, и одновременно страшило, ведь никто этого по сути не заметил, потому что обычно таким страдает Мел, но страх потери друзей тоже не про него, обычно депрессии у Мела, загоны у Кисы, а нравоучения у Генки, но Хэнк. Никто не думал, что их великий мастер тоже не вывозит, что могут быть проблемы и у него. Кажется они все сильно проебались перед своим другом, а в особенности Кислов, влюблённый в него, казалось это было невозможно, но случилось, он упустил его из виду. -Блять, блять, блять, - тихо, как и монолог Хэнка произнёс Киса, рука опустилась, он убрал её от лица блондина, тот улыбался печально, в конечном итоге совсем сошла тусклая улыбка на нет, будто что-то для себя понял, а Кислов и слова не сказал ещё кроме ебанутого «блять». – Борь, прости, пожалуйста, прости нас, если сможешь, мы ничего не заметили, думаю в первую очередь должен был заметить я, я ведь сука влюблён в тебя, а я нахуй вместо этого любовался тобой, думал какой ты ахуенный, что отец у тебя гондон тот ещё и из-за него одни проблемы, но не о твоём состоянии, ни о том, что чувствуешь ты. Я же блять только и делал, что бил тебя, мы дрались, конченный нахуй, думал раз мне хуево, то и тебе видимо тоже, но с хуяли я вообще всё решил за тебя, а в итоге мы так нагрузили тебя, что ты думал из-за нас умереть. Ой, бля, не из-за нас, а потому что ты побоялся я нас потерять и сказать нам, я понимаю, что мы пацаны и вся хуйня, но почему сука обществом не принято выражать чувства парням, это будто нарушение всех законов, даже сказать нам не смог о своём состоянии, я ебал это всё. Не расстраивайся, слышишь, мы всё починим, мы поговорим, ты и я поговорим с Мелом и Геной, решим, они поймут, как ты нас понимаешь, честное Кисловское тебе слово даю. Нахуй эту Ольгу как её там. Ты мне тоже безумно нравишься, я уже говорил, речи, блять, аж толкаю тут, каких в жизни бы не сказал, если бы это тебя не казалось, - на одном дыхании высказал, а Боря снова улыбаться начал, не так ярко как до этого, но ямочки на щеках всё же появились. И слёзы, которые он старательно пытался скрыть руками, вытирая их. -Я, я...,- вздыхает, чуть кашляя из-за слёз.- Спасибо, Вань, ты не представляешь, как я тебе благодарен, я всегда думал, что ты меня убьёшь, когда узнаешь, что нравишься мне. Никогда не думал, что ты узнаешь о любых моих чувствах, даже не знаю, как высказать тебе всё. Ты остался со мной, ты попытался выяснить, что со мной, я очень ценю тебя и, что ты делаешь для меня. Обещаю тебе, я буду с тобой, пока ты хочешь меня видеть рядом, как ты это делаешь. Я надеюсь, что у нас всё наладится и с Мелом, и Геной. Разберёмся во всём. Спасибо тебе, - вытирает мокрые щёки, поднимает и тормошит волосы Кисы, улыбается. А Киса снова дышать перестал, то как он говорил только с ним, кажется, у них здоровые отношения, но с Кисловым будет сложно, он знает, надеется, действительно во всём разберутся, станет легче. -Не благодари ни за что, это мой долг, если я о тебе забочусь. Я твой парень, ведь так? – всё-таки решает спросить, а вдруг Хэнк не хочешь сейчас. -Да, да, ещё раз да, - пододвигается ближе, смотрит, как на что-то необыкновенно, дорогое, красивое. Киса не долго думая тоже пододвинулся ближе, посмотрел в глаза, голубые, но не как небо, а море, чистое, невероятное, которое все ждут после тяжёлых зимних дней. Аккуратно, словно Боря экспонат в Эрмитаже, касается губами его губ, блондин отвечает, так же неспешно. Небольшая темнота в комнате не машет им. Губы второго солёные из-за слёз, а губы Вани и вправду клубничные, из-за жвачки, которую он вечно берёт у Мела, чтобы запах сигарет, который он иногда стреляет у Хэнка, при маме перекрыть, хотя та давно знает, что её сын курит, употребляет, но каждый день надеется, что перестал. Сколько они целуются никто из них понятия не имеет, но после становится спокойно на душе, как в первые дни июня, в 6 утра, когда гуляете, почти ни о чём не думая, только о том сколько ещё будут гулять, куда отправятся дальше. Они справятся, Хэнк и Киса, Мел и Гена, вчетвером, как всегда. -У тебя губы и вправду клубничные. Они засыпают лицами друг к другу. Обнявшись. Никого не беспокоят кошмары или шум от дождя за окном, даже звонки от родителей Хэнка и друзей. Что делать, если признались друг другу в чувствах? Любить.