Метаморфозы

— Открой окно. Индржих надеялся, что хоть раз за неделю поспит в тепле, но не посмел отказать просьбе господина. Открыл обе створки — на одной остановиться не получилось бы, Ян настаивал, — и поежился, когда волна холодного воздуха овеяла с улицы. На краях озера по ночам намерзал хрусткий ледок, а коричневые стебли прошлогодней травы под утро пушились инеем. Никакой очаг, сколь ни натоплен, не помогал удержать тепло в комнате, где свободно сквозили декабрьские ветра. И потому перед тем, как вернуться в постель, Индржих отошел к сундуку за плотным гамбезоном. Подумав, прихватил кабанью шкуру со стены. — Не тащи в постель вонючий поддоспешник, — поморщился Птачек, увидев, с чем возвращается оруженосец. — Нам тут спать… А… Апчхи! — Я без него замерзну. И ты тоже. — Лучше еще шкуру возьми… Индржих подобрал с пола у господской кровати оленью шкуру. Влез обратно под два одеяла и накрылся поверх шкурами, а на ноги все же тайком набросил гамбезон. Когда он улегся на спину, Ян придвинулся к нему, обвиваясь вокруг, как виноградная лоза, и шмыгнул в ухо. Меж телами осталась преграда из брэ и рубашек. — Ты видел, как мою жалобу сегодня записали? «Тот же Ян Птачек из Пиркштейна, с тем же поводом, о том же деле». Будто попрошайку церковного отметили! — Они на самом деле так не думают, — вздохнул Индржих, чувствуя тяжесть руки поперек груди, и согнул локоть, чтобы огладить длинные волосы ладонью. Перебрать пальцами, ощущая, как холоден ободок уха. — Просто это короче, чем в третий раз одно и то же писать. — Да, думаю, ты прав… Ну ничего, вот перед Рождеством в Праге заседание будет, на него приедет Ченек Липский. Увидишь, как я с ним поговорю. — Увижу, — это Индржих знал наверняка. За год он не пропустил ни одного заседания, где молчаливой тенью обретался у стен, наблюдая за происходящим. — И глаз с меня сводить не будешь, — вяло хмыкнул господин. — Единственный из всех. Пламя очага гудело от свежего воздуха, свободно врывавшегося в трубу. Ярилось, бросая рыжие отблески на потолок — райский сад, изображенный на нем, будто сгорал в пожарище. Запах волос Яна смешивался с запахом шкуры, наброшенной поверх — кисловатой вонью выделанной кожи. Металлические грелки — пока еще горячие, — согревали ноги. — Они не смогут вечно смотреть сквозь меня, — бормотал Птачек, и с каждым поглаживанием по голове его голос становился все тише. — Однажды им придется сделать хоть что-нибудь… — Ты прав. Все будет хорошо. Ты своего добьешься. — Знаю, Индро, — теплый воздух овеял шею. — А на обратной дороге в Ледече на ночь остановимся в корчме, где мне вино понравилось… Тогда все будет хорошо. — Обязательно. И снова купальную бадью попросим в комнату поставить. — Мысли мои читаешь, — едва слышно прогудел Ян и, умиротворенно выдохнув, замолчал. Индржих чувствовал, как тот понемногу обмякает: тяжелеет нога, наброшенная поверх бедер, замедляется дыхание, сердце в прижатой к боку груди стучит тише. На пробу он остановил мягкие движения руки по волосам, но почти тут же услышал низкий, недовольный звук. Продолжил гладить, сам уже с закрытыми глазами. Образы сновидений проносились перед глазами и исчезали, как редкие снежинки, залетающие в окно. Но как слабело пламя в очаге, так угасало и сознание оруженосца. Он не помнил, как заснул, зато осознал пробуждение, когда Ян заворочался. Он всегда делал это резко, будто бы его куснул овод, и оттого сам Индржих просыпался с колотящимся сердцем и рукой, ищущей меч. Но Ян, прокрутившись на другой бок, замирал, даже не пробудившись, пока слуга успокаивал дыхание и вспоминал, где он. Поворачивался набок в тесной постели и обнимал за спину, поджимая ноги в тепло и чувствуя, как сквозняк лижет загривок. Снова проваливался в дрему. Ему начинали сниться сны, но Ян снова вырывал из них — на этот раз он укладывался на спину, двигая оруженосца плечом. Индржих послушно уступал место, оборачивая руку поверх мерно вздымающегося живота и отфыркивал волосы, лезущие в лицо. Ощущал, как холод прокрадывается в длинную щель, прорезавшуюся между боком и постелью, но его тепла было достаточно, чтобы этого не замечать. Мельтешение образов перед глазами прерывалось, когда Ян отлеживал спину и решал перевернуться набок, при этом скатав на себя еще часть одеяла. Утыкался лицом в грудь Индржиха, покалывая стриженной бородкой, вздыхал сквозь сон, отчего щекотно шевелило волосы на груди. Оруженосец пытался проникнуть рукой под подвернутое одеяло, обнять, но Ян крепко сжимал его сквозь сон. Оставалось только накрываться шкурой и прижиматься ближе. Остывшие грелки начинали пожирать его собственное тепло, и он выпихивал их прочь. С каждым витком Ян все глубже оборачивался в кокон из одеяла, угли светили тусклее, а морозец в комнате кусал ощутимее. Вместо сна Индржих погружался в поверхностную дрему и чувствовал, как временами тело, кое-как прикрытое шкурами и гамбезоном, пробивает дрожью. Даже в этой дреме были кошмары — ему снилось, будто он один, голый, в зимнем лесу. Где-то вдали, куда он не мог добежать по неглубокому снегу, с Яном происходило что-то плохое. То и дело он спотыкался, будто пьяный, и наваливался на дерево — хотя на самом деле это Ян совершал еще один оборот вокруг себя и случайно задевал его. Пробуждался от ощущения, будто падает, и ловил себя на том, что опасно свесился с края кровати. Чувствовал стрелу в плече и пытался сменить позу, потому что намертво все отлежал. В первые разы он пытался вставать и перебираться на свою постель. Но Ян просыпался, хоть и не говорил об этом. А утром, после глубокого, благословенного сна, Индржих смотрел в лицо господина и понимал — тот вряд ли сомкнул веки ночью. Просил он и спать с закрытым окном, и Ян честно пытался. Но тогда Индржих пробуждался от мелких, поверхностных вдохов, и жуткого ощущения, будто тело под его рукой замерло в трупном окоченении — настолько оно было твердым. В темноте и отсутствии легкого ветра из окна Ян пытался убедить себя, что его не похоронили заживо, и порой Индржих даже слышал, как тот тихонько бормочет это под нос, считая, что слуга спит. Одной мысли о том, что, когда он уходит, Ян остается наедине с восставшим из небытия страхом надвигающихся стен, хватило, чтобы больше не пытаться ни уходить, ни закрывать окно. Если выбирать между тем, кто из них двоих сможет выспаться, Индржих однозначно выбирал господина. А потому смирился, что с каждым открытием глаз видел, как медленно светает. И с тем, что с каждым часом все острее ощущал холод, воцарявшийся в комнате. С многообразием кошмаров, которые виделись теперь короткими отрывками вместо одного тягучего омута. Можно было надеяться, что однажды прошения дадут результат, а весной спать с открытым окном станет не так зябко. С чем смириться не мог — как отчаянно, сам того не замечая, вцеплялся в него Ян перед сном, бормоча про земские суды. Птачек укладывал золотисто-русые волосы в роскошную гриву, на людях выглядел неотразимо и разговаривал наглее, чем прежде. Однако Индржих видел, как едва заметно изменились его движения, стали отрывистее, как в юности, при их первой встрече. Мужчина, которым был Ян, съеживался, отступая внутрь себя, под защиту нарядов, один роскошнее другого. Он боролся в одиночку и не мог победить, от помощи отказывался наотрез — свербела шляхтецкая гордость, он бы скорее умер, чем позволил ввязаться в наследные дела. Единственным, что держало Индржиха от попытки сделать хоть что-то — опасение, что Ян его за такое не простит. Этим утром слуга как всегда дождался третьих петухов — в открытое окно их пение проникло беспрепятственно. Ежась, он выскользнул из-под шкур и первым же делом отошел захлопнуть окно. Побрел к сундуку, отчаянно зевая и передергиваясь от холода. Вынул одежду и уселся на свою кровать, накинув рубашку. — Доброе утро, Индро, — сонно раздалось из мотка одеял. Ян высунулся и уставился на слугу. — Доброе, Ян, — Индржих натянул теплые суконные шоссы. — Опять я тебе спать не дал? — Пустяки, — оруженосец взялся за завязки. Он неудачно высунул из-под одеяла левую руку под самое утро, и та занемела от холода. Сейчас, когда он начал двигаться, и к руке прилила кровь, ожил старый перелом, который он получил, сражаясь на ручье против людей Бергова — разболелись, заныли пальцы, отчего Индржих едва мог их согнуть и разогнуть. Попытался подвязать шосс одной рукой, но не смог. Растер левую руку и попробовал снова работать ей, но от растирания стало еще больнее. Ноющая боль злила, хотелось сунуть руку в едва тлеющие угли очага — ну а вдруг бы помогло! Крепко сжимая левую ладонь правой, морщась от боли, Индржих не заметил, как подошел, завернувшись в одеяло, Птачек, опустился перед ним на колени. Протянул руки и взялся за подвязки. Индржих дернулся, но Ян одним ловким движением подвязал шосс за пояс брэ. — Не пустяки, — пасмурно произнес он и еще одним быстрым движением покончил со вторым шоссом. — Ты с утра одеться не можешь. — Да я б справился. Рука скоро пройдет… — Посмотри на меня, Индро. Индржих уставился на господина, стараясь держать веки так широко раскрытыми, как только мог. Это оказалось несложным. Растрепанные золотистые вихры и внимательные серо-голубые глаза — невзирая на раннее утро, Ян все равно был чарующе красив, и от него не выходило отвести взгляд. — Ты сегодня с гетманом собирался ехать и разбойников из-под Добрутова выкуривать? Думаешь, справишься в таком состоянии? — Да я потом досплю, — Индржих замаскировал зевок под глубокий вздох. — Слушай мой приказ. В Добрутов ты не едешь, — твердо проговорил Птачек, — и гетман об этом первым делом с утра узнает. А ты ложись-ка досыпай. — Ян… — Индро, это приказ, — меж бровей пана пролегла морщина. Он укутался в одеяло и уставился куда-то в район груди оруженосца. — Я тут уже думал какое-то время. В супружеской спальне спать будет приемлемо. Она побольше, там три окна. Мне… дышаться будет свободно. — В супружеской? — губы сама собой тронула нервная усмешка. — Мне как, лучше под кроватью прятаться али в сундуке, пока Житка не уйдет? — Она ко мне не придет, — как всегда при упоминании жены здесь, в их святилище, куда не было ходу женскому духу, Ян скривил губы. — И тебе туда заходить нельзя. Зато оба высыпаться станем. В сонную голову подобно вору прокралось понимание, о чем на самом деле говорит пан. — Ты хочешь спать в другой комнате. — Не хочу, — горячо возразил Ян, поднимая взгляд. — Но сам посмотри! Не дело мне тебя так мордовать. — Со мной все в порядке будет. — Нет, Индро. Гетман жаловался, что ты спишь на ходу, рихтарж в Добрутове давеча говорил, все на судебных книгах прикорнуть норовишь, а рука твоя? — выудив собственную из теплого плена одеяла, Ян бережно коснулся до сих пор сжатой в пальцах кисти. От тепла его пальцев ноющая боль будто бы малость поутихла. — Нельзя тебе в холоде каждую ночь проводить. Прости, что пришлось так долго терпеть. Я надеялся, что это не станет привычкой. Индржих открыл рот, но язык разбух подобно утопленнику и не ворочался. Ян поднялся на ноги, распахнул одеяло и обнял слугу, укрывая в теплое объятье. Прохладная рука прижалась к его животу, будто к раскаленной печи, и боль на миг стала сильнее, а потом стала уходить. — Как только я разберусь с наследством, смогу спать спокойно, — шептал он на ухо, щекоча дыханием волосы. Но в цепкости его объятья Индржих не читал той же уверенности, что и в голосе. — И тогда все будет хорошо. А пока с тобой мы будем время проводить, пока вместе по окрестностям разъезжаем. Да и я к тебе сюда буду приходить, поверь, соскучиться успеваю быстро. Обнимая Яна в ответ, так крепко, как только мог, Индржих понял — пора брать дело в свои руки.

***

Когда Сивка въехала в Пиркштейн, Черныш сошел с ума от радости — он путался под ногами у фыркающей кобылы, бесновался, лаял, а одной проходящей мимо женщине зализал все руки. Та рассмеялась, позвав пса по имени, а Индржих узнал женщину — то была бывшая помощница кухарки, у которой он подкармливал Черныша. Остерегся здороваться. Молча слез с кобылы, отвел к водопойной колоде. Пустота на правом мизинце ощущалась странной, инородной — будто бы отрубили палец. Индржих едва держался от того, чтобы постоянно прикасаться к месту, где всегда носил кольцо с гербом Липы. Стоя рядом с Сивкой, хлебавшей холодную воду, Индржих наблюдал, как стражник, окликавший его с ворот, неторопливо шел к главной башне — оповещать пана Радцига о госте. Взгляд соскользнул с башни на суету, царившую во дворе. За крепостными стенами царил праздник — Богоявление. Со стороны храма слышались веселые крики — народ стекался на ярмарку, ждал вечернего крестного хода. Заезжая в город, Индржих видел детей, бегавших в белых накидках. Они изображали ангелов, слетевших с благой вестью к Богоматери. Когда-то очень давно он сам так носился по Скалице, накинув светлую холстину, дразня благочестивых ремесленников, изображавших Каспара, Мельхиора и Валтасара. А иногда и не дразнил — когда отец, поддавшись уговорам священника, надевал корону одного из мудрецов. Интересно, будет ли Гинек сегодня тоже носиться по замку Кунштатов в белой накидке, выбегая на улицу и ловя снежинки ртом? Мирные размышления прервались, когда взгляд зацепился за что-то неправильное. Девушки, переговариваясь между собой и о предстоящих гаданиях, скребли гербовые щиты, стирая с них краску. В глубине двора, в темноте, лежала груда металла с кожаными вставками, в которой Индржих легко опознал комплект доспехов, и не один. — Индро! — услышал он знакомый голос с лестницы в главную башню. — Мой мальчик! Переведя взгляд, Индржих увидел спускающегося отца. Он улыбался своей обычной кривоватой, слабой улыбкой. — Отец! Встретившись у подножья, они обнялись. Даже сквозь кирасу объятье было ощутимо крепким. — Давненько мы с тобой не виделись, Индро, — хлопнув по спине, Радциг отстранился. — Какими судьбами? — Как и сам ты сказал, давно не виделись. Пообщаться приехал, новостями обменяться. Подарок тебе рождественский привез, хоть и с опозданием. — Ну, давай тогда хоть в тепло зайдем. Голоден? — Не отказался бы перекусить. Большой зал был жарко натоплен. Хотелось снять и кирасу, и кольчугу, и гамбезон — или открыть окно. Усевшись во главу стола, Радциг кликнул слугу. Индржих же взялся за суму. — Прими мой дар в знак сыновьего почтения, — достал простые, добротные ножны, украшенные тиснением. — Что это здесь, — приняв ножны, Радциг взялся за рукоять и неторопливо вытащил из ножен кинжал с круглой рукоятью. — Рондель. Сам выковал? — Куда мне, я в кузню в последнее время только к точильному колесу хожу. У торговцев нашел. — Прекрасная работа, — осмотрев оружие, тронув пальцем лезвие, Кобыла плавным движением вернул его в ножны. — И для пана Гануша, крепленое моравское вино… — Нет-нет, — перебил Радциг, изымая из рук сверток, — это мы и сами с тобой разопьем. А ему лучше не знать, что ты здесь был. Птачекова слугу он на порог не пустит. — Но ты меня пустил, — внутри заскреблось гнетущее чувство. Словно бы он действительно заехал сюда как соглядатай. — Я тебя знаю, — просто ответил Кобыла, развернув бутыль. — Сливовое? Ганушу бы понравилось. Индржих не нашелся, что ответить, но молчание перервал слуга, явившийся с хлебом, колбасой и бокалами. Желудок, стывший в голодном унынии до того, заявил о праве на ужин, и оруженосец накинулся на еду. Пан тем временем откупорил бутыль и разлил напиток по бокалам. — Велеть тебе комнату подготовить? — Кобыла смотрел, как сын осушает бокал. — Благодарю, отец. Еще одно короткое указание, и дальше Индржих насыщался в тишине. Отец же наблюдал, степенно попивая вино. — Спасибо за трапезу, — покончив с нехитрой снедью, Индржих коротко склонил голову. — И с Богоявлением тебя, отец. На крестный ход не пойдешь? — Видел уж не один раз, — коротко откликнулся Радциг. — В отличие от тебя. Ты возмужал, сын. Кто ты теперь? — Я в оруженосцах у пана Птачека. Рихтаржам помогаю, с гетманом хожу… — Земли-то выдали? Дом свой есть? Или до сих пор с господской милости живешь? — Ну… — Индржих потерялся от прямолинейных вопросов, бьющих в самую суть, о которой он предпочитал не задумываться. Утер каплю пота, пробежавшую от виска к подбородку. — Да… Радциг вздохнул, уводя взгляд. Пригубил из бокала. — Ты ко мне приехал, чтоб о рыцарстве спросить? — поинтересовался он, глядя в пышущее пламя очага. — Сын, мне тебя признать не жалко. Но сейчас ты лакомый кусок для любого вымогателя. Будь у тебя земля, дружина или хотя бы ополчение, за тебя спокойно бы было. А чтоб земли завелись, нужно либо на войне себя проявить, либо на турнирах красоваться, либо господскую милость обрести. Ты последнего добиваешься, но как я вижу… В ровном голосе отца было сложно что-либо прочитать. Но то, как закаменела его поза, выдавало нечто темное. Кобыла помолчал, подбирая слова. — Пан Птачек тебя совсем не знает, — наконец договорил он, уставившись на сына пронзительным взглядом. Он словно смотрел в самую душу, отчего вспревший от жара Индржих ощутил себя еще более неуютно. — И таланты твои в земской возне губит. — Таланты?.. — Ты — воин, сын, как и я. Таким, как мы, одна дорога — на бранное поле. Только там ты путь найдешь. Его холодные слова жалили туда, куда Индржих совсем не ожидал. Будущее. Каким оно будет, если он останется при Яне? Чего он сможет добиться? Он предпочитал не думать об этом, но минуло пять лет, а кем он начал — тем и остался. А ведь мог проявить себя так, как говорил отец. Но каждый раз время было неподходящим. И, что врать, уезжать от светящегося, будто солнце, серебра глаз, тепла рук — будто добровольно уходить в темницу. Он не хотел. И год тянулся за годом в блаженном беспамятстве, в райском саду их комнаты в Польне. Но отцовы слова звучали истиной запретного плода — чтобы двинуться дальше, ему придется сделать шаг прочь. Оторваться от невинных радостей и вкусить кровь. Истина комом встала в горле, и, запив ее вином, Индржих осведомился резче, чем хотел: — Предлагаешь мне ради земель пану Ганушу присягать? Говорят, он воюет здесь, с кем хочет. — К нему ты, сын, не подберешься, — отец будто и не заметил жесткой ноты. Вместо этого он криво усмехнулся. — А вот со мной мог бы пообщаться. Я знал, однажды ты приедешь. Рад, что ты наконец-то здесь. И надеюсь, ты мне поможешь. Он будто шел и шел меж каменных столбов, бродил по скальным лабиринтам, теряясь в них все глубже, пока следы заметало опавшей хвоей. А Радциг смотрел зеленовато-голубыми глазами, столь похожими на его собственные. Ждал ответа. — Помогу с чем, отец? — Пойдем, — кажется, он только и дожидался этих слов. Поднявшись, они оказались в одной из комнат, очаг которой давно остыл. Массивный стол в центре пустовал, но отец зажег лампу, отошел к большому сундуку и, звякнув ключами, выставил на стол ларец размером с тарелку. — Смотри. Откинув крышку, Индржих увидел пригоршню перстней с гербами. Разными. Серебро, золото, железо. Большинство перстней затерлись и потускнели от пота, а на некоторых ободках до сих пор виднелись темные пятна. Эти кольца отдали не по доброй воле. — Ты видишь власть, сын. Грязная вещь, которую не получишь через земской суд. И пан Гануш о том знает, в отличие от твоего господина. Он готов запачкать руки, чтобы забрать Ратае. Слухи не врали. Пан Гануш действительно стал раубриттером и грабил, а может, и убивал, судя по ларцу с перстнями. И с ним-то отец продолжал якшаться? Только потому, что Серебряная Скалица лежала в руинах, а денег на ее восстановление как не было, так и нет? Вполне возможно, что отец стал заложником Пиркштейна. Он помогал пану Ганушу как другу, пока тот давал приют, а теперь, когда пан пошел во все тяжкие, уже никто не стал бы разбираться, кто именно погубил владельцев перстней — люди Гануша или дружина гостя. И он мог обратиться только к доверенным людям. — Ты не боишься, что он тебя погубит? — тихо спросил Индржих, берясь за один из перстней и поворачивая. На слабом свету блеснула гравировка розы. Герб Рожмберков. Мелкие буквы на внутренней стороне ободка — имя. — Ты не боишься, что пан Птачек погубит тебя? — в тон отозвался отец. — Нет, Индро. Наш суд справедлив, и я знаю, что следует говорить. Пан Гануш — единственный, кого это коснется. — Ты спасешься, если что-то пойдет не так? — настойчиво переспросил оруженосец, поднимая взгляд от перстня. — Конечно, сын. Обо мне не волнуйся, — упираясь ладонями в стол, Радциг только качнул головой. — Мы с тобой наведем порядок. А я позабочусь, чтобы ты получил то, что хочешь и должен был получить давным-давно. Что скажешь? А сам Индржих позаботится, чтобы отец вышел из этой истории сухим. Заодно — чтобы Ян получил Ратае обратно. Отец же взамен признает его сыном официально. Беспроигрышная ситуация для всех и каждого кроме того, кто захватил крепость не по праву. — Я помогу тебе, отец, — проговорил Индржих, опуская руку с кольцом, не возвращая его в ларец. Сжал кулаки, скрывая перстень. — Тогда жди гонца к сенокосу, — отец не сдержал довольной улыбки. — И в следующий раз приезжай готовым к бою. Он забрал ларец со стола и захлопнул крышку.

***

Часовня в польнском замке была небольшой, но богатой. Еще Хедвика из Дубы приложила руку к тому, чтобы комнату расписали лучшие монастырские художники, оснастила иконами, а Житка из Кунштатов довела часовню до ума. При ней засияли серебром кресты, подсвечники, свечи стали гореть непрерывно, отчего лики святых маслянисто блестели. Стоило только зайти, как одежда насквозь пропитывалась смолистым запахом ладана. От него слезились глаза, а в голове воцарялась дремотная тишина. Час был вечерний, но Житка, как и думал Индржих, была там. В скромном темном платье, подстелив шкуру под колени, она касалась подбородком груди, благочестиво сложив ладони предо лбом. Стояла у иконы с женским ликом и тихо бормотала: — …concede mihi gratiam conceptionis et filiorum… Она была едина с Господом и святой Анной, к которой обращалась, в своей мольбе. Индржих видел, как влажно светились женские щеки от неровного света, и как крепко сжимала она ладони. Прерывать ее было бы богохульством, и потому слуга стоял, чуть склонив голову и не вслушиваясь в слова молитвы. Но вот ее фразы замерли, и Житка вздохнула, переводя дыхание. Расцепила ладони и утерла лицо, перекрестилась. — Простите меня, пани, — тихо окликнул Индржих. Она задеревенела, но лишь на мгновение. Обернулась. — Ты? — в отрывистом слове смешались отвращение и удивление. Но Житка быстро овладела собой, спина ее выпрямилась. Пани поднялась на ноги и отряхнула колени. Голос зазвучал холодной сталью: — Что тебе надо? В окружении Индржиха имелось ровно два человека, кто мог распорядиться знанием, полученным в Ратае. И один из них отказался бы это делать. Но эта женщина, как он знал, была готова запачкать руки, а из-за гордости не призналась бы никому, что знания получила от заклятого врага. — У меня есть доказательства, что пан Гануш — раубриттер и участвовал в нападениях на шляхтичей. Смотрите, — Индржих снял с пояса свиток и склонился вперед, чтобы передать, не сокращая расстояния между ними. — Здесь рисунки гербов тех родов, которые подверглись его нападениям. Я самолично видел их щиты перед тем, как с них стерли краску. Житка приняла свиток из протянутой руки, дернула за шнурок и развернула. Пробежала глазами по рисункам щитов, которые он видел во дворе Пиркштейна. — Также у меня есть гербовой перстень, — нырнув пальцами в кошель, Индржих протянул печатку с розой на раскрытой ладони. — Я верю, вы справитесь с тем, чтобы пан Гануш, как главный зачинщик, был предан справедливому суду. Я советую поторопиться — мне известно, что пан собирается действовать уже к лету. Тонкие пальцы клюнули ладонь, забирая перстень. Подняв лицо, Индржих увидел, как щурится женщина, разбирая имя на внутреннем ободке перстня. Ее брови поднялись. Плечи сдвинулись, она коротко переступила с ноги на ногу, отодвигаясь от неожиданного гостя. Это был страх. Но в том, как она держала голову, говоря дальше, он видел и уважение: — Этого хватит. — Взамен я бы хотел… — Взамен? — словно обдало ледяным ветром из окна. — Единственной благодарностью, которую ты от меня увидишь, будет то, что я больше не обращу внимания на твое существование. Индржих молчал, смотря в искривившееся от омерзения лицо. Она будто взирала на полуразложившуюся крысу. — Я знаю, зачем ты это делаешь. Хочешь заполучить Яна обратно, чтобы он меньше мотался по судам, и больше — с тобой по лесам, — и она понимала абсолютно верно. — Я этого не хочу, но куда больше не хочу, чтобы мой сын остался без наследства. Если замечу, хоть близко, как ты пытаешься сделать что-то подобное против меня или Гинека, тебе не жить. Страх, страх, страх. Он стоял безоружный, без доспехов, на почтительном расстоянии, и все равно она смотрела, будто он был залит кровью с головы до ног и держал кинжал у ее шеи. Почему-то стало уютно и спокойно, будто от объятий любимого. Он чуял в этом страхе, что она больше не решится сделать ничего против него или Яна. Не посмеет. А большего ему и не нужно было. Индржих отвесил короткий поклон и покинул часовню, оставляя пани, чьи щеки были все еще влажны от молитвенных слез, наедине с ликами святых и дымом ладана.

***

Пиркштейн горел. Прорезаясь через бойню, развернувшуюся у павших ворот, поднимаясь по тлеющей лестнице, Индржих кричал только одно: — Отец! С него градом катился пот, а доспехи сковывали движения. Он едва мог дышать под забралом, и откинул его, войдя в горящую башню. Блуждал по бесконечным коридорам, пока те медленно заполнялись кровью, просачивающейся сквозь трещины в кладке. А отца все не было. Пан Радциг испарился, подобно дыму. Индржих был готов задохнуться, но найти его. Когда часть потолка рухнула, погребая под собой коридор, придавливая оруженосца, он не сдался и продолжил ползти, стряхивая с себя камни и кашляя… Когда все вокруг затрясло, он подумал, что башня рушится, готовая наконец погрести его заживо. Но знакомый голос звал сквозь грохот и треск пожара: — Индро, просыпайся! Застонав, Индржих с трудом вырвался из сна. Ян нависал над ним и держал за плечо. Как всегда, господин спасал его от кошмара. Успокаивая дыхание, оруженосец смотрел в ответ, не обращая внимания на сдавленные перекрученным одеялом ноги, вымокшую от пота простыню — слишком жарко натопил на ночь. И, конечно же, на всякий случай оставил дверь незапертой. Наконец-то Ян пришел. Но едва он протянул руку навстречу, как Птачек нетерпеливо схватил за кисть: — Мы едем в Прагу. Вставай, сейчас же. — В Прагу? — сонная оторопь немного развеялась, и слуга понял, что пан стоит в доспехе и походной одежде. За окном едва-едва прорезалась утренняя заря. — Что за спешка? — Объясню во дворе, — Птачек убрал руку. Помедлил миг и склонился обратно, коротко коснулся губами взмокшего лба. — Не задерживайся. Так и сделал — собрался быстро, спустился во двор. Такие же зевающие, как и он сам, дружинники, обычно сопровождавшие их в поездках, взнуздывали коней, размешивали сапогами слякотную грязь. Ворота терялись в слабом тумане, окутавшем замок. Но что удивило Индржиха — там же находилась и Житка. В теплой меховой мантии поверх алого платья, она держала в руках мех с вином и стояла на некотором отдалении от мужа. Что удивило еще больше — там же был и Гинек, зябко кутающийся в полу маминой мантии и сонно лупающий глазами на происходящее. — Что произошло? — выведя Сивку из конюшни, спросил Индржих у Яна. Тот притоптывал и взирал на конюха, готовившего коня. Сонно ворчащий Черныш выбрался вместе с кобылой и жался к ногам хозяина. — Гануш затеял мятеж, — отрывисто бросил пан. — Королевская армия на подходе к Ратае. Я должен немедленно созвать земской суд и подать ходатайство о помиловании. Эти слова прояснили голову лучше, чем утренний холодок. — А помилование зачем? — Чтоб мне замок к чертям не разнесли! — Не богохульствуй, дорогой, — произнесла Житка, но муж обратил на нее не больше внимания, чем на эхо в ущелье. — Как они хотят выковырять оттуда дядю, если сулят ему смертную казнь? — кипятился Птачек. — У него должна быть хотя бы надежда на хороший исход, чтобы он вышел на суд! Мятеж против короля, осада Ратае, ходатайство за жизнь Гануша — он еще недостаточно проснулся, чтобы воспринять все целиком. Но понял — началось. Индржих не совладал с собой и уставился на Житку. Та молча смотрела в ответ, и в желто-зеленых глазах ясно читалось — это ее рук дело. — Есть новости о моем отце? — Индржих перевел взгляд обратно. Потрепал по голове пса, вертевшегося у ног. В одном из умных, темных глаз пса назревала млечная белизна. — О пане Радциге? Нет. А он что, где-то там? — Ваш конь готов, пан Птачек, — окликнул конюх и подвел коня. — Не переживай, Индро, — Ян легким движением вспрыгнул в седло и принял от конюха поводья. — Если он с этим не связан, ничего ему не будет. — Доброго пути, дорогой! — все тем же легким эхом произнесла Житка, отдавая ему в руки мех с вином, который Ян принял, не смотря на нее. — Да пребудет с тобой Господь. — Пока, папа! — окликнул Гинек, и к нему Ян обернулся и коротко кивнул, улыбнулся в ответ. Но улыбка исчезла, едва Птачек отвернулся, направляя коня к выходу из замка. Индржих взгромоздился на Сивку и тронул пятками за бока, принуждая идти следом. Черныш, хрипло залаяв, выбежал вперед. — Доброго пути! — раздался из-за спины тонкий оклик. Обернувшись, Индржих увидел, как Гинек робко машет ладонью. Невольно улыбнувшись, махнул в ответ, и только потом, спохватившись, поднял взгляд на Житку. Та просто смотрела. На ее спокойном лице ничего не отражалось. Как и было обещано, она не обращала внимания. Лишь наблюдала, как катится, набирая скорость, камень, который они вместе с Индржихом спустили на головы тех, кто засел в Ратае.

***

От сена распространялся насыщенный аромат. Жесткие стебли покалывали спину сквозь рубашку, прохладная земля холодила через шоссы. Индржих сидел, прислонившись к стогу, жевал травинку и щурился вдаль, бездумно наблюдая за черной спиной пса, бродившего по лугу. Грело послеполуденное солнце. Левой рукой оруженосец неосознанно крутил кольцо на мизинце. Временами морщился — старый перелом побаливал. Погода — ясное июньское небо, укрытое барашками облаков, — обещала смениться. Звенели кузнечики, в рощице поодаль щебетали птицы. Но на душе у Индржиха было мрачнее, чем в подземелье. Он наблюдал, как тень от облаков ползет по полю, уходит к лесу, снова открывает солнце. И как солнце снова сменяется тенью. Думал, будет легче, если посидит здесь, на полях в закатную сторону от Ратае… Пока что легче не становилось. Вдруг пес залаял и помчался к нему. Миновал стог, убежал куда-то за спину. Опять зайца приметил? Но Индржих услышал приближающееся позвякивание конской упряжи. Мягкое постукивание копыт об землю. Не стал выглядывать, ведь только одного человека Черныш встречал таким радостным лаем. — Индро! — воскликнул Ян, выезжая из-за стога. — Вот ты куда запропастился! Он сиял ярче, чем солнце на небе, а в упругости движений читалась нескрываемая радость. Птачек бросил поводья и спустился с коня, оставляя его свободно пастись. — Я думал, ты с паном Геральтом в замке общаешься, — Индржих выдул травинку изо рта. — Наобщался уже, пусть с дочерью и внуком побудет, — Ян подошел к слуге и сел рядом, ткнул локтем в бок, заглядывая в лицо. — Чего ты тут спрятался, Индро? Мокрый нос подлез под локоть. Индржих бездумно погладил пса, вывалившего язык. Черныш получил свою долю ласки и снова потрусил на луг. Господский конь опустил голову в траву и стал почавкивать стеблями. — Все из головы не выходит, как с отцом вышло… Вздохнув, Птачек протянул руку и крепко обнял слугу за плечи. — Индро-Индро… мне тоже жаль. Но Радциг должен был понимать, во что ввязывается. Нельзя же зариться на панский замок, и думать, что это сойдет с рук. — Зариться на замок? — повторил Индржих. — А отец здесь причем? — Святая простота, — возвел очи горе Птачек. — Ты что, не видел, как быстро твой отец от Гануша на суде открестился? Сколько доказательств вины предоставил? Думаешь, он их все собрал, пока на суде сидел? Наверное, все кроме тебя это поняли. Вот смотри, что б случилось, если б не Рожмберки его в мятеже обвинили, а сам Радциг? И если б он все эти доказательства предъявил, а сам бы заявил, как героически отбивал замок у мятежного пана? Его слово против Гануша, а у него-то оно с королевской защитой весомее будет. Вот представь, как это выглядит в суде… Оруженосец уставился на пана, слушая объяснения и осознавая. Весь мир поворачивался вверх ногами. Вдруг стало понятным, почему щиты, которые очищали от краски девушки, лежали во дворе Пиркштейна, а не Ратае. И что делал ларец с перстнями в покоях, которые точно принадлежали не пану Ганушу. Как именно отец собирался навести порядок и дать ему то, что он давно хотел. Радциг Кобыла намеревался забрать Ратае-над-Сазавой себе, подставив пана Гануша. Полагал, что сын, разочаровавшись в службе Птачеку, охотно перейдет на его сторону. Об этой помощи он спрашивал, а не об избавлении от коварного хозяина, приютившего в чужом замке. Индржих не слышал, что говорил Ян дальше. В ушах звенело, а на языке появился горький привкус. В груди все сжалось. Он доверял отцу и, что скрывать, любил его — одного из немногих близких людей, кто остался у него на этом свете. Радциг заботился о сыне, пусть и в своей странной, отдаленной манере. Воспитывал как умел, давал столько, сколько сын мог разжевать, и всегда был на его стороне, даже спустя столько времени. И вот чем он отплатил за эту заботу — сорвал его планы. Но если бы знал, то сорвал бы их еще быстрее, пока последствия не стали столь разрушительны. Существовало ли решение, где все остались при своем? Где отец получил замок вместо разрушенной Скалицы, Ян вернул Ратае, а Индржих получил признание родословной и короткий путь к рыцарским регалями? Возможно, существовало. Но никто из них его не нашел. Кобыла углядел короткий путь, Ян бился с бумажным вепрем, Индржих верил, что ему достаточно верно служить господину, чтобы всегда оставаться при нем. И прятался в их постели, пока та не остыла. — …еще чуток попозже, и не видать бы мне Ратае как своих ушей, — тем временем закончил Ян. — Может, попросили бы символические откупные мне выдать. А так он не успел все прикрыть и пусть спасибо скажет, что в Польшу наемником уехал, а не на виселицу… Прости. Это я лишнего уже говорю. — Нет, — в груди болело, голос прорывался с трудом. Индржих склонил голову к груди, пряча глаза. — Ты просто честен. — Я слышал, они старой бандой воевать будут, — Ян провел рукой по спине вниз и вверх, растирая ее грубоватым, утешительным жестом. Уставился вдаль. — Радциг, Жижка да люди его. Они этих тевтонцев пошинкуют, что мясник — свиную ножку. Не переживай, Индро. Вернется твой отец. Не в силах сказать что-то, Индржих молча кивнул. — А вот Гануш, надеюсь, из своих Сенограбов никогда не вернется, — злорадно буркнул Ян, продолжая похлопывать оруженосца по спине и старательно рассматривая облака. — Суд еще одному Богу ведомо сколько продлится, но здесь конец ясен. Он со мной до Страшного Суда будет за Ратае расплачиваться со своей деревушки. Роновичи от него и вовсе отречься хотят, и знаешь, что скажу? Туда ему и дорога, а я тем временем… Ян повествовал о счастье, которое обрел вместе с возвращением Ратае, пока его слуга сжался в комок, проглатывая непролитые слезы и размеренно дыша. Что бы ни прозвучало, оно не меняло того, что Индржих предал отца, который хотел ему помочь. И от этого было больно. Он выплывал из соленой горечи, понемногу отогреваясь в свете солнца и бойком щебетании птиц. В голосе Яна, переливавшемся рядом. Даже усмехнулся пару раз, когда пан пошутил о прошедшем суде. И в какой-то момент смог посмотреть в лицо пана, а тот вернул взгляд и улыбнулся с облегчением: — Я тебя искал, чтобы порадовать. Помню, как ты хотел быть ко мне ближе, не просто оруженосцем, а кем-то важным. Индржих ловил каждое слово и движение. — Я тебя ратайским гетманом назначу, — объявил Ян. — Ганушева ставленника, который на место Бернарда пришел, в дружину верну, но ты сам решай, оставлять его или нет. Как на такое смотришь? Место гетмана. Любопытно, было ли это тем же, что сулил Радциг? Но куда важнее: — Мы опять в разных комнатах ночевать будем. — Меня это тоже не радует, — скис Ян. — Но ты сам говорил, надо поменьше подозрений вызывать. И должность хотел. Как гетман со мной сможешь всюду разъезжать, как всегда! Будем с тобой до Праги ездить, по окрестностям, да на охоты, а там уж на нас никто не подумает! Ничего не переменится, увидишь… Он верил в то, что говорил, уверенность горела сквозь крепкую хватку пальцев на плече. Но сам Индржих такой уверенности не испытывал. Ведь он все начал, чтобы снова оказаться в одной постели, а не ради места гетмана. Но сказать не мог — заложник собственных решений. И все же, глядя в ярко блестящие, серебристые глаза, смирился. Конечной цели он достиг, Ян остался счастлив. Индржих прервал поток заверений, запечатав губы любовника поцелуем. Птачек вздрогнул от неожиданности, но тут же ответил, обвил обеими руками, огладив щеку. Скомканный, спутанный, поцелуй почему-то не избавлял от горьких отголосков в груди. Напротив, делал их сильнее, невзирая на то, как сжимал его Ян, жадно притягивая к себе, как не давал вздохнуть. Его язык, что в словах, что в поцелуе, был достаточно умелым, чтобы забыться окончательно — и все же вместе с биением сердца пульсировала боль. Этот вкус… когда он успел его забыть? Долго задумываться не вышло — Индржих ощутил, как мир меняется, переворачивается, столь же медленно, как и в первый раз за сегодня. Золотистые волосы коснулись лица, а под спиной смялись прохладные стебли. Лицо утонуло в тени от травы, а сознание — в запахе масел, которыми Ян ухаживал за волосами, за которым почти потерялся его собственный. Но все же, впившись в мягкие губы, Индржих сделал глубокий вдох и уловил его — столь знакомый, от которого окатило волной тепла. Он растянулся под тяжестью чужого тела и принял то, что Ян пытался ему сказать через прикосновения — они будут вместе, рядом. Обнимал, придерживая на себе, гладил по спине, смутно вспоминая, когда подобное происходило между ними в последний раз. Кажется… еще зимой? Но в тот раз все на этом и закончилось, ведь, как он ни целовал, как ни пытался отогреть ртом, Ян так и не смог отвлечься от преследующих мыслей. И тогда он решил не ловить убегающий от стыда взгляд, перестал пытаться сблизиться, вместо того просто остался рядом. Теперь же было наоборот. Ян стремился к нему, а Индржих не верил, не мог изгнать из головы, что с каждым шагом, который они делают навстречу, расходятся все дальше. Но мрачные мысли становились тише от нежности губ, спустившихся на шею, нетерпеливости пальцев, залезавших сразу под рубаху, к брэ. Можно было поддаться ощущениям, тесноте ладони, накрывшей пах. Волна наслаждения прокатилась по телу, отчего он выдохнул, приподнимаясь навстречу. Но Ян не дал подняться — надавил лбом в лоб, роняя обратно в траву. Приоткрыв глаза, Индржих увидел, как жмурится Птачек, касаясь своими губами его, и ощущал, как вместе с медленным движением руки погружается в волны удовольствия. Если бы в этом моменте можно было остаться навечно — ловить сосредоточенную дрожь век, остаться в его внимательных руках, быть в самом центре внимания, чувствовать себя единственным, о чем думал Ян, — он бы отдал за это все. Птачек открыл глаза и посмотрел на оруженосца сквозь спутанную пелену волос. Индржих не знал, что он увидел, но отчего-то на лице господина забрезжила нежная улыбка, и Ян снова приник к его губам, на этот раз совсем мягко, почти невесомо. Прервался ненадолго, чтобы выудить уже собственный член, и здесь Индржих, опомнившись, вернул прикосновение, поймав губами слабый стон в ответ. Оглушающе пахло травами. Ускоряющееся дыхание обжигало губы, иногда смазываясь в прохладном прикосновении языка. Чужой кулак сжался у самого уха, а он сам не выдержал и притянул, что есть силы, Яна к себе, когда удовольствие стало невыносимым — впился левой ладонью меж лопаток, пока правая скользила, нагреваясь от скорости. Зажмурился сам и ощутил, как содрогается Ян, выдыхая его имя, выжигая голос в памяти. Когда волна удовольствия схлынула, он остался наедине с тяжестью прижатого тела, влагой на пальцах и содрогающейся в глубине груди болью. Снова всплыло, забытое в их возне, нытье в левой ладони. Будто бы он нуждался в напоминании, что скоро все изменится, начиная с погоды. Но пока ничего не изменилось, он ловил утихающую сладость и бережно держал ее, ускользающую меж пальцев, сколько мог. — Спасибо, — шепнул Индржих и в последний раз коротко поцеловал в висок, пока пан переводил дыхание. Волосы липли к губам. — Ты меня порадовал, пан Птачек из Пиркштейна. — Приятно слышать, пан гетман.

***

На севере погромыхивало небо. Оно шумело с самого утра, а время уж подкатывало к вечеру, и ни единой капли не упало над купальнями Ратае. Небольшая пирушка во дворе купальни, которую Индржих устроил для десяти дружинников — десятников, ветеранов и пары безземельных рыцарей-баннеретов, которых Ян перевел с собой из Польны, — была в самом разгаре. Несколько бадей расположились по кругу, а в центре стоял стол, на котором теснились тарелки с хлебом и запеченной дичью. Сновала повсюду юркая банщица, подливая медовуху из кувшина — одежда на ней насквозь промокла от того, что пьяные дружинники то и дело «случайно» плескали на нее из бадей. Но девица лишь задорно хихикала. — Выпьем за пана гетмана! — провозгласил самый старший из дружинников, десятник Иржи. Его тело поровну покрывали седые волосы и шрамы. — Давай-давай, Вера, наливай! — Выпьем, — Индржиха уже пошатывало, но он не собирался отказываться. Не дело нос воротить, когда все самые важные люди из дружины собрались отмечать назначение гетмана за его счет. Поднимая кружку и стукнувшись ей с прочими над столом, Индржих заметил, что не все это сделали. Двое с самого начала упорно не замечали, когда он поднимал тост. То отворачивались невовремя, то начинали пить сразу, не чокаясь, а сейчас вот решили плюхнуться в воду, громко общаясь. Один — молодой десятник, Милош, второй — прошлый гетман, косматый Онджей. — Онджей, Милош! — окликнул их Индржих. — Вы пить-то с нами будете? — Будем, пан, — откликнулся Милош, — да только пену с усов смоем! Онджей молча плескался в бадье, не удостаивая нового гетмана ответом. — Нам больше достанется, пан гетман, — хмыкнул себе в бороду Иржи. — Верно говорю, ребятки? В нестройном смехе и гуле голосов Индржих отметил еще двоих, чьи ухмылки разошлись, будто разрезы от серпа. Как назло, их имен он не запомнил, а то окликнул бы. Но стоило лишь глянуть пристально, как собачий оскал сменился подобострастным. Не было у них смелости тявкать открыто, только подталкивать под локоть, когда он пил медовуху, а потом смеяться над его неуклюжестью. Баннеретов, Радима и Павла, явившихся с самой Польны, Индржих знал хорошо, и они так же хорошо знали его. Они не смели поворачиваться к гетману спиной или пропустить мимо ушей, когда он просит кусок дичи со стола. Но они, как и сам Индржих, больше помалкивали, наблюдая за остальными, изредка обмениваясь парой фраз на моравском. От них не ждал помощи, но не ждал и подвоха. Еще двое ветеранов пока держались в стороне от показной неприязни, в которую играли четверо из собравшихся. Но гетман видел, что они последуют за большинством. И десятник-Иржи, несмотря на свое дружелюбие и целый кувшин медовухи, влитый внутрь безостановочно, смотрел внимательно и остро, взглядом бывалого волка. Еще одного десятника Индржих старательно пропускал мимо себя весь вечер, несмотря на то, как тот обрадованно воспринял приход на пост столь молодого, но при этом опытного бойца. Этот десятник, Симон, и сам был молод, выслуживался перед остальными, подавая им кружки, да отшучиваясь от острот, как мог, периодически вызывая взрывы язвительного хохота. А еще он ужасно походил на Яна. На того Яна, которого Индржих знал пять лет назад — голубоглазого, светловолосого, легкого на язык. Не было в нем всепробивающей панской наглости, но как он весело смеялся и отмахивался от плеска воды из бадей — что-то нехорошо екало в сердце. Индржих будто смотрел на кривое отражение в доспехе. Он знал, что это не Ян, и понимал, что юноша даже близко на господина не походил ни манерами, ни голосом. Но каждый раз, когда цеплялся взглядом, уводил глаза. Он рисковал замереть на десятнике взглядом, который мужчины вокруг могли воспринять… верно. Они щупали его границы, кто как. Кто уважительно — подобно Иржи, а кто-то — с юной дерзостью, вроде Милоша. Им хотелось понять, кем был Индржих из Скалицы, которого назначил пан, сменивший их прошлого господина силой. Они не скрывали настороженности, любопытства, а кто-то — и неприязни. Мнение следовало обратить в свою сторону, пока оно не запечатлелось в камне, пока впечатления о нем не сложились окончательно. Новый гетман старался держаться спокойно и с достоинством — как вел себя гетман в Польне. Но то и дело подергивало верхнюю губу, и приходилось закрывать ее стаканом, притворяясь, будто отпивает. Чаще, чем смеяться, ему хотелось рычать. — Так вы, значит, из Скалицы родом? — спросил один из тех, кто склабился в нарочитом дружелюбии. — Вас, наверное, оттуда еще матушка младенцем унесла, как половцы напали? Присев на край бадьи, Индржих уловил сдавленный смешок со стороны Милоша. На лицах ветеранов, державшихся в стороне, мелькнуло что-то вроде подавленной усмешки. — Я оттуда сам ушел, — ровно ответил новый гетман. — С ордой половцев на хвосте. С самой Скалицы скакал, пока они за мной, безоружным, с луками гнались. — А я тебя помню! — воскликнул Иржи, но поправился: — Простите, то есть, помню вас, пан гетман. Вы еще в Тальмберг прискакали, со стрелой в бедре. Индржих кивнул, пропуская мимо ушей ненарочное панибратское обращение. Запил свербящий ком в горле и надкусил хлеб, что держал во второй руке. — Ах! — вдруг раздался восклик, и банщица, разносившая медовуху, плюхнулась на колени гетману. — Ох, простите меня великодушно, пан! Качнувшись, Индржих едва удержался на краю бадьи. Дружина весело загоготала, видя, как широко раскинул он руки и отвернул лицо, стараясь не уткнуться в груди, прижатые к его ключицам. Когда же она, беспомощно захихикав, заворочалась на его коленях, проливая медовуху, пытаясь встать, он утвердился в подозрении, что девица сделала это нарочно. Очень уж умело она елозила задницей по промежности, притворяясь, что потеряла равновесие, да и встать все не могла, со смеху подыхая, будто неумелый шут. — Верка, дай помогу, — бросился к ней на помощь Симон и вытянул девицу с коленей гетмана. — Что ж ты какая неуклюжая? Сразу прекратив хохотать, девушка хлопнула «спасителя» по рукам и скрылась в кухне купальни. — Руки прочь от моей сестры, — рявкнул Милош из бадьи. И тут же ехидно протянул: — Пан гетман, да вам она понравилась! Единственный, кому понравилась задница его сестры — его член, истосковавшийся по вниманию, и не различавший, чья плоть его дразнит. Но сказать об этом Индржих, конечно же, не мог. Пах он прикрывать и не думал — от этого бы заработал еще порцию ехидных смешков. Уже неслабо злясь, ответил дерзостью: — А кому не мила сестрица, что сама на уд садится? На этот раз грохнули уже над Милошем, что вскочил, наливаясь алым, как металл в печи. Однако ни слова не смог сказать в ответ. Хохоча, Иржи облил его из бадьи с холодной водой, и Милош зафыркал, падая обратно. — Да тебе, пан гетман, палец в рот не клади! — хлопнул по плечу Онджей. Его покровительственный тон бесил еще больше, чем взгляды, направленные в область брэ. — Отлучусь я к ручью, — коротким движением сбросил руку Индржих. — Упился тут с вами. — Возвращайтесь, пан гетман, — кивнул Иржи. — А мы постараемся без вас все не съесть. Сделав несколько шагов, Индржих оказался за забором. Оттуда еще несколько шагов, но не по тропе, а вдоль забора, в малинник, не обращая внимания на царапины. Прислонился к частоколу и закрыл глаза, ощущая, как корни впиваются в босые ноги. Уединился, спрятался от всех, собирая по частям спокойствие, хладнокровие. Вспоминая, как сам ходил с гетманом в Польне, и как тот ставил на место строптивых юнцов. Нельзя показать слабину. Нельзя вспылить и утопить все шавло собственноручно. Нельзя взять Милоша за волосы и вбить его носом в край бадьи. В лучшем случае он заработал бы враждебность со стороны всей дружины. В худшем — его заключат в тюрьму или даже казнят. Нет, Индржих не сомневался, что пан за него вступится, но теперь остро ощущал, каково это — не желать, чтобы за тобой подтирали твое же дерьмо, даже из самых лучших побуждений. Продираясь обратно на тропинку, расслышал пьяные голоса: — …очень уж ты на нашего нового пана похож, а, Симон? А вдруг ты и впрямь бастард? — Да бросьте! — То-то новый гетман глаз не сводит! Небось, приказа все ждет! Несмотря на то, что солнце еще недавно светило вовсю, и ветер поднялся лишь недавно, Индржиха бросило в холод. Все-таки заметили. Как он ни старался отворачиваться и не цепляться глазами, этого хватило, чтобы поймали. Он сжал кулаки. Медленное дыхание вырывалось с присвистом сквозь сжатые зубы, пока Индржих пытался не представлять, как взрезает глотку тому, кто хохотал над его замершим взглядом. — Пан гетман! — кликал женский голос, который он сначала не услышал за смехом. — Пан гетман! Вера, озираясь, выскочила на тропку и сразу расплылась в хитрой улыбке, углядев мужчину. — Простите великодушно меня, пан гетман, — зачастила она, подбираясь ближе. — Но я действительно очень неуклюжая. Вы так зло шутите, но мне ведь и обидно, право! Он протянул руку вперед в коротком жесте — будто бы опираясь на стену. Девица замерла. — Уйди с дороги. Ее милое лицо сразу подурнело, скуксилось, и девушка отошла, пропуская Индржиха к купальням. Тихонько шла за ним, только чтобы заголосить, когда он снова подошел к дружине: — Братец, братец! Пан гетман мне не заплатил! Позвал с собой, да не заплатил! А ее он бы с удовольствием опустил головой в ручей и держал бы там, пока не надоело. Но теперь мог лишь сделать глубокий вдох, наблюдая, как замолкают дружинники, оборачиваясь в его сторону. В наступившей тишине прогрохотало на севере — гораздо ближе, чем раньше. — Пан гетман? — осведомился Милош, вылезая из бадьи. — Вы не могли бы ей заплатить, раз услугами воспользовались? — Я ее пальцем не тронул. Клянусь мечом и честью. — А сестру мою, значит, лгуньей называете? Дружина расступилась, пропуская его к Индржиху. Десятник остановился в паре шагов, сверля пьяным взглядом. — Твоя сестра, Милош, своим словам сама хозяйка. Я ее никем не называл. В предгрозовом молчании было слышно, как шуршит одежда Веры, отходящей в сторону. — Думаете, я поверю? — сощурился мужчина. — Сначала у вас на нее встал, а потом вы вместе с ней из кустов выходите, пальцем не тронув? — Милош… — предостерегающе загудел Иржи. — В том клянусь мечом и честью. — Да вы прямо-таки святой, — прошипел Милош. — Так может, с вами Симона на задний двор отправить? Чтоб вы уж точно меч пристроили? Индржих закрыл глаза и сделал медленный вдох. Пахло медовухой, разгоряченными мужскими телами и грозовой свежестью. На миг ему представилось, как он взрезает этого наглеца от глотки до промежности. Какая жалость, что нельзя было этого сделать взаправду. — Радим, Павел, — отрывисто бросил гетман, открывая глаза. — Взять. Баннереты послушались беспрекословно, десятник даже шевельнуться не успел. Они загнули его руки назад и поставили на колени. — Симон. Неси с конюшни плеть. — Да, пан гетман, — пробормотал юноша и убежал со двора купальни. — Убивают! — заголосила Вера. — Помогите! — Иржи, пожалуйста, проводи сестру Милоша отсюда. Мужчина осторожно взял ее за плечи и повел, подталкивая в спину, со двора. Буркнул что-то хозяйке купальни, выглянувшей на крик, и другим девушкам, чьи любопытные лица высунулись из окон, как грибы после дождя. — Милош. Ты меня оскорбил и своего товарища. За это получишь пять плетей. — Эй, Онджей! — позвал Милош, изворачивая голову. — Ты что, смотреть будешь? Косматый мужчина склонил голову набок, но встретился взглядом с Индржихом. Тот не моргал с самого момента, как открыл глаза. И чувствовал, как от напряжения онемело лицо, а пальцы горели от желания погрузить их кому-нибудь в глотку. — Да, Милош, — ответил космач, отводя взгляд. В оскале коленопреклонного появился надлом — будто у лиса, которого схватили за загривок. Симон прибежал обратно с плетью в руках, протянул Индржиху. — Пять ударов, Симон. — Я? — переспросил юноша. Гетман перевел взгляд. Голубые, наивные глаза, пшеничная копна волос. Нет. Он ни капли не походил на Яна. Тот бы скривился, накричал за то, что Индржих не смог договориться миром, обойти все на словах. Отвернулся бы, когда кузнечные щипцы отломили первый ноготь. — Ты, Симон. И не жалей. Сглотнув, юноша встал за спину Милоша. Тот, скалясь во весь рот, неотрывно смотрел на гетмана. — Пять ударов, и мы оба — я и Симон, — ждем от тебя извинений. Если их не будет, получишь еще пять ударов. Так пока не извинишься. — Провались ты, курва, — зарычал десятник. — Возомнил себя… Ободок кольца с гербом впивался в мизинец. Жгло немигающие глаза. Когда извинения наконец прозвучали, стеной шел ливень и грохотала гроза.