Метаморфозы

Отсыревшие дрова потрескивали в очаге, но казалось, будто пламя совсем не грело. Плотная занавесь воды, стекающей с крыши из-за неожиданного потепления, переливалась за окном. Ее расцвечивало утреннее солнце. Лучи, пробираясь сквозь воду и стекло, падали на алое платье и затейливо уложенные волосы Житки. Та сидела на скамье, откинувшись на мягкие подушки, бездумно оглаживая мех шкуры, постеленной на сиденье, и говорила: — Сыновья пана Бочека, да помилует Господь его душу, изъявили желание приехать. Викторин хочет в турнире поучаствовать, с двоюродным братом силами помериться. Бочек младший взялся дядюшкиными владениями управлять, тебе будет в самый раз с ним побеседовать, да торговые договоренности подтвердить. Ян сидел за столом, где в кои-то веки царил порядок. К Сретению Господню он наконец разобрался со всеми бумагами и даже дал писцу выходной. Пан слушал жену внимательно, и перед внутренним взором мелькали лица и грамоты с печатями. Сложная система связей, которую он выстраивал годами, требовала постоянной поддержки. Кто-то умирал — как пан Бочек, — кто-то впадал в немилость, а кто-то возникал на политическом поприще из ниоткуда, королевской и шляхтецкой милостью. Лица непрерывно менялись, и следовало знать о всех мимолетных союзах. Чтобы держаться в строю и не выпадать, требовалось неослабевающее внимание. — Пан Петр Конопиштский тоже приедет. Старшего сына он в судьи просил поставить, а Зденку — в участники. Супруга его Перхта и дочь, Элишка, тоже явятся. Вместе жениха Элишке поищем. А еще перед глазами мелькали цифры. Сколько комнат подготовить, сколько винных бочек выкатить из подвалов, сколько баранов запечь. Ох и любила его женушка эти знатные приемы. Но Ян помалкивал: доходы от владений позволяли пару-тройку раз в год раскошелиться на подобные визиты. Они уже договорились, что в этот год будет три таких события: первый турнир Гинека, его именины, да осенняя охота, приуроченная ко дню всех святых. — Но Петр условие поставил, — Житка коснулась тонким пальцем подбородка, — он с тобой на охоту хотел поехать на день святой Агаты. Что-то обговорить хотел. — Знаю, он на рождественском пире у пана Ченека упоминал, — Ян оперся локтями о стол. Житка мимолетно улыбнулась. Видимо, вспомнила, как она на этом пиру в Праге танцевала и с упоением ходила по костелам. — Почему у меня крестьяне по струнке ходят. Ему Индржих нужен, его на охоту позовем. Вот наконец смогу его с разъездов забрать, хоть на денек. Живость женских движений — в поглаживании меха, касании подбородка и переливе парчи от вздымающейся груди, — на миг словно замерла. Но Житка ответила без задержки: — Тебе виднее, дорогой. Вот только ты на те дни хотел в Польну поехать, с управителем встретиться, да в Йиглаве с кем-то из ремесленников побеседовать. Если верно помню, о постройке новой пивоварни. В такие моменты голова как всегда начинала побаливать. Птачек вздохнул и потер пальцами висок, взялся за кубок с вином, пригубил. От запаха и вкуса вина в голове, одурманенной тонким ароматом розового масла, прояснилось. — А ты, дорогая, туда съездить не сможешь? Не хотелось отпускать шанс — призрачный, невесомый, — что они вместе с гетманом отправятся на охоту. Ян понимал, что в основном там будет общение с Петром, может, с его сыновьями, да стрельба по дичи, а с гетманом они перемолвятся разве что парой любезных фраз… Но от присутствия Индржиха становилось легче. Будто от молитвенника на нижней полке запылившегося аналоя — ты давно уже не вставал за него, чтобы почитать, но от одного взгляда душа наполняется былой благостью. — Увы, — качнула головой Житка, — я на крестный ход отправлюсь. Там последние новости с собора в Констанце обещали поведать. Как знать, может, уже папу нового избрали! Единственного! Жонглировать делами, встречами, помня о всех, идя на уступки и при этом не показывая слабины — в этом заключалась работа шляхтича. И Ян с ней справлялся. Как, впрочем, и жена, оказавшаяся достойным союзником. Он видел, как искусно она плывет в интригах, и осознавал, что она всегда будет на его стороне. У нее не было выбора: плоть от плоти, неотрывно связанная с чужими жизнью и судьбой одним обручальным кольцом. И она слишком любила сына, чтобы плести интриги против отца. К слову о сыне. — На охоту отправятся Гинек с Индржихом, — постановил пан. — Гинек за меня будет, он сможет что-то да ответить, заодно с крестными братьями пообщается. А ответы Петр от гетмана получит. Я же в Польну съезжу. Порой мнилось, будто Житка разводит их с Индржихом пути, но позже, хорошенько подумав, понимал, что почудилось. Она лишь боролась за их общее место под солнцем, не более. А уж что их с Индржихом пути лежат поодаль — это исключительно из-за его занятости. Но каждый раз обещал себе, что вот на следующую охоту или поездку в Польну обязательно возьмет Индро. Затем наступал следующий день, поток решений лился на голову как тающий прошлогодний снег и стирал обещания. — Соломоново решение, — склонила голову жена. — Но позволь договорить, ведь самую радостную весть я приберегла напоследок. К нам согласился пан Ченек приехать! — Бургграф пражский? — Да! — просияла Житка. — И он с собой Ольдржиха Рожмберкского возьмет, тот в турнире участие примет. Сам наследник рода Рожмберков! Чтоб на детский турнир наследника пиркштейнского, да в преддверие Великого Поста, когда следует готовиться к другим весенним турнирам, в том числе королевскому, приехало первое в стране лицо после короля… Так выглядело признание, к которому Птачек долго шел. Голова побаливала от усталости. Только этим Ян мог объяснить, что внутри ничего не шевельнулось от вестей. Житка продолжала восторгаться и перечислять, кто со стороны огромного и богатого рода Рожмберков посетит их скромный детский турнир. Ему следовало быть благодарным за столь бурную помощь как ему самому, так и сыну. Следовало улыбаться, иначе она бы забеспокоилась. Житка все делала безупречно, и ей не следовало знать о вялой пустоте, разливавшейся в голове мужа. Ян растягивал губы и бездумно смотрел, как переливается свет на алом платье. За окном журчала капель.

***

Наступил вечер, но гости продолжали съезжаться в Ратае-над-Сазавой, и каждого из них провожали в замок, пока слуги занимались переноской вещей в гостевые покои. В большом зале сияли и сгорали, распространяя приятный запах, восковые свечи. Откуда-то из угла едва слышно доносились звуки лютни и флейты, но все перебивало гудением голосов. Сверкающему водовороту нарядов, гербов и важных лиц мог бы позавидовать королевский пир средней руки. Присутствовали здесь, конечно же, и пан Ченек, и род Рожмберков. Житка счастливо обнималась с родней из Кунштатов. Приехали и дальние родственники самого Яна, кто откуда: паны из Дубы, Лихтенбурка и Роновичи, которые до сих пор словно бы заглаживали вину за непутевого родственника, Гануша. Затесался кто-то из Краваржей — приехали вместе с Петром из Конопишты, со стороны его жены Перхты. Сновали всюду благородные отпрыски, возбужденно обсуждая предстоящие испытания: стрельбу, парные бои, конные заезды. На краю зала Ян увидел Анну Зул с сыновьями и дочерями — одетые в темное, они держались в стороне от всех. Бургграфа Вышеграда с ними не было, и Птачек не стал задумываться, почему. Он и так не сильно хотел приглашать пана Радцига к себе, но Житка настояла. А противиться Ян не стал. Подумалось — почему бы и нет? Что он, боится этого Кобылу, что ли? Да и с сыном пусть встретится наконец, если захочет. Кажется, он и впрямь захотел, ведь обещался приехать. И не приехал. Но сейчас Яну было не до того. Голова шла кругом от панов, сопровождающих их рыцарей, оруженосцев и слуг. Он чувствовал себя будто гонимый ветром лист — перелетал от одной группы гостей к другой, прицеплялся к паре сказанных фраз, благосклонно принимал восхищение нарядом и явствами, летел дальше. Успел насквозь пропотеть в наряде, который не менял с самого утра, и надеялся, что духи, которыми обливался каждый час, заглушали вонь пота. Влажные локоны липли к вискам и шее, чесалась кожа под бородой. Перелетая между Бочеком младшим и Краваржами, он зацепился взглядом за Петра и Ченека, вокруг которых собрались люди. Внимание Яна привлекло то, что группа застыла в напряженном внимании, в то время как крестный отец Гинека и бургграф обменивались напряженными улыбками и негромкими репликами. Костяшки пальцев Петра, сжавшиеся на кубке, побелели. Смутный прилив раздражения и тревоги изменил направление шагов. Ян оглянулся, подозвал ближайшего слугу с кувшином вина и, наполнив кубок, поспешил присоединиться к группе. Но для начала решил послушать, чтобы знать, как именно разнимать гостей. — …говорим с вами об одном и том же, — вкрадчиво говорил Ченек, и его сузившиеся темные глаза по-грозовому сверкали. — Верность Христу превыше всего. И мейстер Гус призывал лишь к чистоте веры, но никак не к бунтам, о которых вы говорите. Его слова что меч. В правильных руках могут направить к благу, а в иных — к беде. Конечно же, Ян Гус. Самая острая тема бесед за последние пару лет, и сколько копий было сломано об нее — Ян не брался подсчитать. Неудивительно, что Ченек, который покровительствовал реформаторским идеям в пражском университете и даже разрешил причастие чашей в поместьях Рожмберков, столкнулся с Петром, которого больше занимало, как утихомиривать бунтующих крестьян. Птачек догадывался, куда может завести этот разговор. И меньше всего хотел, чтобы эти двое устроили перепалку или поединок. Но пока что медлил — вдруг все решится миром и без его вмешательства. — Люди собираются на горах, — зашевелил усами Петр, и в голосе его слышался звон меча, в глазах бурлил хмель, — и проповедуют о том, чтобы резать нам глотки. Как вы смеете их… — Паны, паны! — Ян сделал широкий шаг вперед, оказываясь между собеседниками на таком расстоянии, чтобы они, ощутив неловкость, сделали небольшой шаг прочь от него, а следовательно, и друг от друга. — Мы собрались, чтобы стать свидетелями самого лучшего, что может быть — побед наших детей. Так к чему обсуждать крестьянские дрязги? Позвольте мне воззвать к христианскому миролюбию и скромности. Ведь скоро нас ждет Великий Пост! Насладимся же моментом мира и изобилия, коих нынче так мало. Говоря, он с широкой улыбкой переводил взгляд с Ченека на Петра. Первый взирал в ответ слегка исподлобья, но все же склонил голову, принимая предложение о перемирии. Петр же как смотрел холодно, так и скривил губы, с явной неохотой оборвав едва начатую речь. Поднял бокал в ответ на движение Яна: — Выпьем за наших детей! — объявил Птачек. — Позаботимся, чтобы их турнир прошел во славе и чистоте, и восславим Господа, чтобы тот привел нас всех к истине своей благой вестью. Он пригубил, сглатывая неприятный привкус изо рта. Продолжал обнажать зубы в фальшивой улыбке, пока гости расходились от затухшего спора. Пан Петр, коротко склонив голову, со столь же фальшивой улыбкой отошел прочь. — Пан Птачек, — мягко окликнул Ченек. Он продолжал стоять рядом, и его темные глаза прояснились. — Вы усмирили наш спор, будто волны Галилейского моря. Вот это да — его сравнили с Христом! Ян искренне восхитился велеречивостью пана. С таким золотым языком неудивительно, как он забрался так высоко. — Но чтобы обрести покой, — вкрадчиво продолжил бургграф, — нам бы следовало спервоначала испугаться. — К чему испуг в спокойной заводи, пан Ченек? Прежде, чем встретиться с бурей, птичьим крыльям необходимо окрепнуть в родительском гнезде. Главными на этом пире были не они, а их дети, о чем и напомнил Птачек еще раз. Бургграф перевел взгляд в сторону Ольдржиха, общавшегося с прочими мальчиками чуть в стороне. — Орлы выкидывают птенцов из гнезда, чтобы те научились летать, — тихо заметил Ченек, наблюдая за воспитанником. — Я понимаю вашу нежность по отношению к нашим отпрыскам. Но посмотрите, каким достойным человеком вы стали, пан Птачек, с ранних лет пребывая в бурях. У него не было возможности выяснить, кем бы он стал, не пребывая в оных. И, положа руку на сердце, Ян бы не отказался это узнать. Кем бы он вырос, живи с отцом и матерью, как сейчас Гинек? Каким бы стал? Он помешкал с ответом, не зная, как это выразить, и стоило ли вообще говорить пану Ченеку, который был уверен, что сделал комплимент. Бургграф воспользовался паузой и продолжил: — Пан Птачек, я предлагаю Ольдржиха вам в оруженосцы. Ощутив, как бокал скользит из пальцев, Ян крепко ухватился за него. Вино колыхнулось. — Это будет достойный союз рода Рожмберков и панов Липских, — бургграф перевел взгляд обратно на хозяина замка. — И Ольдржих многому научится у вас в услужении. Я готов вверить его на вашу поруку. Знаю, у вас есть оруженосец, но он незнатного рода, а потому его присутствие на пирах и турнирах не делает вам чести. Не говоря уже о… молве, которая его окружает. Вы правильно сделали, что отослали его на время пира. Полагаю, у вас не было времени задуматься о том, на кого его заменить — я осведомлен, насколько вы занятой человек, и уважаю это. А потому предлагаю вам лучший выбор из возможных. В голове шумело. Он слышал пана Ченека, но не был уверен, что понимает до конца. Будто бы слушал речь на польском — частично понятная, даже слова знакомы. Но… о чем он говорил? Кажется, о высочайшем признании в жизни Птачека? — Вижу, вы потрясены, — бургграф не упустил возможности расплыться в довольной улыбке. — Оставлю вас насладиться моментом. Найдите меня, как обретете дар речи. — Погодите, пан Ченек, — пробормотал Ян, остановив двинувшегося было прочь бургграфа движением руки. Мужчина смотрел снисходительно. Он уже знал, каким будет ответ. Только последний дурак стал бы говорить «нет» высочайшему бургграфу и его щедрому предложению. Не было ничего страшного в том, чтобы взять второго оруженосца. Кто-то и троих, и четверых держал. Нет, это была ерунда. Принять в оруженосцы самого наследника Рожмберков было великой честью. Тот бы не ездил за Яном везде, как Индржих. Он бы сопровождал на турниры, приезжал на сбор королевских войск, когда требовалось. Они бы виделись нечасто. Своим присутствием Ольдржих закроет последнее пятно на безупречной репутации Птачека — мясника из Скалицы. Вышколенный отцом, обласканный опекуном, станет последней драгоценностью в репутационном венце, который Ян старательно ковал последние годы. — Я отказываюсь, пан Ченек, — слетело без усилий. Сердце колотилось в груди, но не от ужаса, а от злости. — Вы неверно поняли, почему я оставляю оруженосцем Индржиха из Скалицы. Не потому, что у меня нет времени найти другого. А потому, что он — лучший. — Пан Птачек, — грозовая темнота снова вернулась в глаза бургграфа, но в голосе сочился елей. — Неужто я вас ненароком обидел, и потому вы отказываетесь? Последний шанс не рушить их бережно взращенные отношения. Которым, конечно же, Ян не собирался пользоваться. Он не отдаст остатки присутствия Индржиха в своей жизни так легко. Ни за что на свете. Даже ценой репутации. — Нет. Я отказываюсь, потому что не стану возить с собой Ольдржиха ради вида, — Птачек сделал глубокий вдох, усмиряя дрожь в пальцах. — И для меня нет большей чести, чем появляться на людях в сопровождении человека, который неоднократно спасал мою жизнь и оставался рядом во время бурь, о которых вы говорили. Юный Ольдржих не получит этого места так запросто. Индржиха я никуда не отсылал, он сам уехал, чтобы позаботиться о безопасности на время турнира. — Стращает мирян? — подрагивающие в тонкой улыбке губы норовили обратиться в оскал. — Бунтовщиков вешает. Более не удостоив хозяина замка ни словом, ни взглядом, пан Ченек отправился прочь. Ян сжимал кубок и глубокими вдохами усмирял злость. И тошноту — от потной одежды, многоцветья гербов, неискренних улыбок. Хотелось выйти наружу, сесть на коня и ускакать прочь. Вместо этого он сделал медленный выдох и отправился извиняться перед Петром из Конопишты.

***

Турнир прошел. Радушие ратайского замка обещало длиться еще несколько дней. Следовало отпраздновать победы, обсудить доблесть отпрысков, расторгнуть и создать заново наметившиеся брачные союзы. Но ветер переменился. На охоте в окрестностях Ратае Птачек отметил это особенно остро. Они с Житкой все еще были в центре внимания, как благодушные хозяева, но большая часть гостей кучковалась вокруг яркого светила — пана Ченека. Вокруг же Птачека остались лишь паны Липские, Кунштаты, Петр из Конопишты да Краваржи, родня жены Петра. Часть же гостей и вовсе осталась в замке, отказавшись от приглашения на охоту — как, например, сделала Анна Зул. Житка восприняла это как личное оскорбление — Ян видел по поджавшимся губам жены. И как только они приехали с охоты, перестали дрожать от конского топота лужи, а гости отошли ближе к замковым дверям, Житка потянула мужа за рукав: — Мы можем поговорить, дорогой мой? — от ее медового голоса заныли зубы. — Конечно, дорогая, — вздохнул Ян. В молчании они прошли до рабочих покоев пана. Сновали слуги, повинующиеся указаниям гостей, попачкавших вещи на охоте и желающих сменить наряды. На губах многих до сих пор поблескивал жир от объедков, утащенных тайком с панского стола. Пропустив жену вперед, Ян закрыл за собой дверь, ощущая, будто запирает себя в темнице. Даже запах сургуча и бумаги казался сродни соломенному. — Гинек покои со вчерашнего вечера не покидает, — без предисловий начала Житка. Она встала у потухшего очага и обернула руки вокруг себя, смотря на пепел. — Так пусть посидит, — мягко предложил Птачек. — Он устал. — Не только устал, но и расстроен без меры, — блеснули желто-зеленые искры. — Он мог выиграть в состязании по стрельбе! Да и в парных боях тоже, как я считала по очкам. Ян Зул хорошую трепку ему задал, но наш сын держался куда благороднее. — Я тоже считаю, что он достойно выступил и заслужил отдых. Житка развернулась навстречу всем телом, и в ее движениях, гримасе на лице читался плохо сдерживаемый гнев. — Ты должен перед ним извиниться, Ян, — процедила она. — За что? — сощурился Птачек. — Не я в судьях сидел. — Нет. Но ты что-то сделал, и пан Ченек всех против твоего сына настроил! Один только сын Петра из Конопишты, да спасут его ангелы от гнева сильных мира сего, честно все считал, — Житка переступила с ноги на ногу, и в том, как она свела плечи, пан прочитал не только гнев, но и страх. — Что мне делать, как быть? Кто теперь нам враг, кто друг? С кем я могу без боязни общаться? — Точно не с Рожмберками, — отвел глаза Птачек. — И не с высочайшим бургграфом. — Всемилостивая Богоматерь, — ахнула женщина, прижимая сжавшийся кулак ко рту. — Что ты натворил? Белым-бело было в очаге, угли давно погасли и рассыпались. Занятые слуги еще не вынесли горку пепла, и от сквозняка, шедшего из приоткрытого окна, трепетали легкие хлопья. — Пан Ченек предложил Ольдржиха в оруженосцы. Я отказал. С тихим стоном Житка спрятала лицо в ладонях. Ян перевел на нее взгляд. Хрупкая и изящная в алом платье, словно золотой церковный потир с рубинами. Она сияла на этом турнире. И сейчас померкла, будто потускневший от времени образ иконы. Жена стояла, размеренно дыша, не отрывая рук от лица. Ян смотрел молча, ожидая ответа. Он думал, что почувствует вину, когда расскажет о случившемся — бесполезно было бы скрывать, узнала бы в любом случае, не от него, так от своих драгоценных светских подруг, — но не чувствовал. Вместо этого хотел уже поскорее расправиться с тяжким разговором и пойти к Индржиху, пока гости заняты собой. Поделиться возмущением. Спросить, удалось ли тому встретить семью Кобылы и самого отца. Сам Ян, правда, Радцига так и не заметил, но грешил на то, что бургграф вышеградский приехал только на сам турнир, посмотреть на успехи приемных сыновей, и отбыл сразу же. Все-таки он тоже был занятым человеком. — Я не понимаю, Ян, — наконец опустила руки Житка. Ее лицо осунулось. — Ты то помогаешь мне, то ведешь себя как олень в гон. Почему ты не можешь поступать… — она помедлила, подбирая слово. «Разумно»? «По-взрослому»? — Последовательно? — Последовательно, — повторил Ян. Тихий смешок, зародившийся в груди, шел из самой глубины души. И впрямь. У него не выйдет подстрелить двух зайцев одной стрелой. Либо он посещает королевский пир в сопровождении шляхтича с безупречной репутацией, либо ездит по владениям в сопровождении безродного гетмана. Конечно, на самом деле все не разделялось так чисто, имелись полутона. Но в самом простом виде выбор выглядел именно так. Вот уже несколько лет как Ян выбирал первое, убеждая себя, что делает это ради второго. А когда в последний раз был по-настоящему счастлив? Не жертвовал собой ради чужого обожания, которое ничего не оставляло взамен и пролетало, будто дым, стоило оступиться хоть раз? Счастлив он был компании того самого безродного гетмана. А когда они в последний раз хотя бы целовались? Годы назад. Осознание этого наполнило Птачека отстраненным ужасом. Он так дорожил этими отношениями и собственноручно их просрал. Никто не смог бы сделать этого за него. Индржиха не смогли бы отнять Житка, знатные паны или забота о владениях. Нет, он сам отнял, делая выбор в пользу того, что казалось более важным. Заверяя себя, что наверстает позже. Но нельзя было вечно откладывать окончательное решение и пытаться бежать в две стороны. Было ли решение? Да. Озарение посетило Птачека с пронзительной ясностью, и от его очевидности хотелось рассмеяться в голос. Оказывается, все было так просто. Наконец-то он был к этому готов. — Хорошо, — покладисто склонил голову Ян, — отныне я буду поступать последовательно. Робкая улыбка забрезжила на женском лице. Застыла, когда Птачек скрутил перстень-печатку с пальца и протянул навстречу. — Житка Кунштатская, пани Ратае и Пиркштейна, владычица Польны, — улыбнулся он. — Вверяю тебе мои владения и обещаю больше не мешать. Буду в твоем распоряжении на церковные праздники, сможешь меня перед высокородными друзьями показывать, как оленье чучело. Но в остальное время ты меня не тронь. И я тебя тревожить не буду, планам твоим мешать. Условимся на том? Ее лицо вытянулось, глаза метались вправо-влево. Грудь едва вздымалась от коротких вздохов. — Но как… как мне… — начала Житка, заикаясь. — Без мужской руки… — Гинеку летом исполнится двенадцать. Бери его с собой, — уверенно проговорил Ян. — Он себя достойно на пирах и охотах показывает, будет тебе в помощь. А там уж и совершеннолетие недалеко. Он все держал перстень, а жена смотрела, не решаясь взять. Когда Птачек уже был готов уронить печатку на пол, Житка протянула ладонь и подхватила кольцо. Повертела в руках бережно. Прижала к груди в ладонях, прикрыв глаза. Ее голова смиренно склонилась, но плечи гордо расправились, как в торжественной молитве. — Спасибо, Ян, — Житка подняла голову, смотря жестко и печально. Но выражение ее желто-зеленых глаз даровало Птачеку облегчение, какого он не испытывал годами. Она оставляла надежду, что он исправится и будет достойным шляхтичем. Понимала, что муж выбирает не ее — хотя с этим, пожалуй, смирилась давно, а в чем-то даже была рада. И принимала, хоть и с сожалением, последний и единственный дар, который он мог дать — полную власть над его землями. Власть, которую так хотел, так добивался, но которая не дала ни одного мгновения счастья, лишь боль. Наконец-то и сам Ян смог это принять. Он очнулся, словно от холодного дуновения. Выходя из комнаты с прогоревшим камином, оставляя печатку у жены, Птачек чувствовал себя как без одежды. Нагой, потерянный, вздрагивающий от непонимания, каково это будет — жить без незримой тяжести, ограждавшей душу как от радости, так и от осуждения. Но счастливый.

***

Найти Индржиха оказалось непросто. Его не было в ратайской оружейной, на городских стенах, на ристалище. Дружинники, следившие за порядком в городе, понятия не имели, где искать гетмана — он с самого утра как под землю провалился. Радостное предвкушение, с которым Ян блуждал по городу, мало-помалу заменялось тревогой. Куда запропастился оруженосец? Солнце шло на закат, когда он выдохся и остановился. Крепко задумался. А потом решительно зашагал к оружейной Пиркштейна. Ян прошел сквозь нее, вышел на задний двор, огражденный стеной. С десяток лет назад она осыпалась, полузаброшенная и забытая, но под руководством гетмана все укрепления замка привели в порядок. Покосившаяся деревянная вышка обратилась в каменную, и с нее выглянул часовой. — Здравия желаю, пан! — Гетман здесь не проходил? — Пан Индржих? Был! Туда ушел! И Ян проследовал вдоль стены, к неприметной арке, от которой вниз вела тропа. Здесь тоже все изменилось: в арке стояла надежная дубовая дверь, а вместо заросшей тропы вниз вели расчищенные каменные ступени. Ян спустился по арочному тоннелю навстречу звукам, несшимся из комнаты. Это был тихий плеск ручья и тонкий, чуть слышный звон. Птачек вышел в комнату. За те годы, что он здесь не был, немногое изменилось — лишь появились скамья да стол. В воде виднелся садок и торчали из мелких волн запечатанные глиняные бутылки. Как он и подумал, Индржих сидел здесь. В потрепанном гамбезоне, стеганых шоссах — словно только что вернулся из выезда. На скамье, спиной к столу, он склонил голову к мечу на коленях, и водил по лезвию кусочком кожи. Медленно, в одном неизменном, спокойном ритме. Сталь пела под его прикосновениями. На столе Ян заметил то, что сказало ему — это не первый раз, когда гетман сюда приходит. Точильные бруски, лампа, инструменты для работы по металлу. Распечатанная бутылка, от которой по тихому убежищу распространялся кисловатый дух шнапса. Индржих будто не заметил его прихода. — Вот ты где! — Ян подшагнул вперед, но остановился. Было в движениях оруженосца нечто неестественное, будто в движениях мельничного колеса, что подчиняется течению воды, но само при этом совершенно безвольно. Короткая вспышка удовольствия — наконец нашел! — снова сменилась тревогой. — Ты пообщался с отцом? Движения замерли. Индржих поднял голову — столь же странным, медленным движением. Его темно-голубые глаза были пугающе пусты. Он ничего не сказал. — Он собирался приехать на турнир, — заполняя молчание, пояснил Ян. — Но я его не видел. А ты? — Собирался приехать, — тихо повторил Индржих. Моргнул. До этого момента Птачек не осознавал, что еще настораживает в поведении слуги — глаза того совсем не двигались. — Чтобы поговорить со мной? Или дать еще одно задание, как всегда? — Индро? — последние остатки улыбки сползли с лица Яна. Нет, что-то было серьезно не в порядке. — Он не сказал об этом жене, — пробормотал Индржих, опуская голову обратно. — Значит, с Анной ты пообщался? — полуутвердительно спросил Птачек. — Ничего страшного, в следующий раз спросишь. Если уж он хотя бы решил приехать — так уже хорошо. — Не будет следующего раза, — слова упали, будто камни в воду. Пан молчал, ожидая продолжения. Но молчал и слуга. Застыл, не сводя взгляда с лезвия. Ян сделал шаг вперед, ощутил, словно вязнет в холоде, подавленности, которую распространял вокруг оруженосец одним своим молчанием. Было странно и, пожалуй, даже страшно к нему подходить. — Почему? — все же решился спросить. Оруженосец открыл рот, из него сначала не издалось ни звука. Но, сглотнув, он заговорил: — Он на Сретение поехал в Кутна Гору. Со своими людьми. Налоги собирал. В корчме остановился, — каждое предложение стоило Индржиху видимых усилий. Он делал короткий вдох, проговаривал и останавливался. Снова делал вдох: — Их схватили. На куски порезали. Растоптали. Перевел дыхание, будто после долгого бега. Ян не верил своим ушам. — Что? — И пошли к проповеднику, — сквозь зубы. Индржих пошевелился, снова занес кусочек кожи над лезвием и провел вдоль. — С гимнами. За похвалой. Толпа порезала бургграфа и его людей на куски? Отправилась, распевая песни, к проповеднику? Как же дико это звучало. Будто из библейских сказаний. Удивительно и странно было, что весть о его мученической смерти — на Сретение! — до сих пор не добралась до ушей пана. Но, с другой стороны… король изо всех сил старался замять плохие вести о реформах. А весть о смерти бургграфа вышеградского была из таких. — Поэтому не будет следующего раза, — пробормотал гетман, ведя полоской кожи. Вот почему они были в темном: Анна и ее дети. Вот почему на веселом празднестве вокруг них была пустота, как вокруг чумных. Отказываясь ехать на охоту, женщина бледно улыбнулась, а в глазах ее не отражалось солнечного света. Дважды вдова. Богатая и одинокая, вся надежда которой на старшего сына. — Так зачем он хотел приехать? — повторил Индржих, натачивая меч до бритвенной остроты. — Помириться или использовать меня, опять? Этот вопрос, тщетный и безответный, заданный вторично, вдруг раскрыл кое-что для Яна. Оруженосец больше не понимал, кем он был для отца. Инструментом? Воином? Сыном? И даже больше, чем извиниться за причиненные проблемы, Индржих хотел посмотреть в глаза и понять — был ли он хоть немного дорог Радцигу. — Я не знаю, Индро, — печаль и ужас затопили сердце. Остро вспомнилось, как он сам узнал о смерти отца. Ждал того с охоты, с которой тот так и не вернулся. — Не знаю. Никто не знал. — Я. Его, — медленно, четко произнес Индржих, но прервался, подавившись воздухом. Движения остались ровными. Закончил на коротком выдохе: — Ненавижу. Смотря на оруженосца, который все водил и водил кожей по металлу, Ян чувствовал, как спирает дыхание в груди. Не он потерял отца. Но больно было, будто снова это переживал. Спрашивал настойчиво, где Ежек Птачек, и все уводили глаза. Не давали смотреть на тело. Не отвечали. Что бы ни хотел Радциг от встречи, что бы он на самом деле ни держал в уме по отношению к сыну — холодный расчет или любовь, — никто из них не узнает наверняка. Потому что его больше не было. Ян преодолел оставшееся расстояние в несколько быстрых шагов и уселся на скамью рядом. Протянул руки и обнял Индржиха, положив голову на склоненную спину. Вжался лицом в затхлый гамбезон и замер, крепко сжимая в объятьях. Он не гасил боль, дал ей прорваться наружу. Уткнулся в плечо, чувствуя, как степенно движется то подо лбом. Как вздымается и опадает грудь под рукой. Он сопереживал чужой боли и вместе с тем радовался, что не опоздал. Пришел, пока его еще не оттолкнули. Смог оказаться рядом, когда это было нужнее всего. Пролить свои слезы взамен тех, что не могли упасть из немигающих глаз. Под тонкой полоской кожи тихо стенало лезвие меча.