patch me up 'til I bleed no more

      Кап.       Выезд со свалки находится всего в нескольких десятках метров от Чуи, и в то же время он ощущается как марафонская дистанция: каждый шаг, казалось бы, увеличивает расстояние между ним и воротами.       Кап.       Ноги едва слушаются его, пока он упрямо идет к выходу из этого отвратительного места, желая только одного — убраться отсюда к чертям, навсегда оставив позади этот проклятый грузовой контейнер и этого ублюдка внутри него.       Кап.       Жжение в глазах невыносимо — кто-нибудь, уберите это чертово клеймо! — и чем ближе он подходит к ржавым воротам, тем туже становится петля на его шее, белые мухи роятся перед его глазами, как будто зима решила прийти пораньше, что-то внутри него почти достигло точки кипения, готовое взорваться в любой момент.       Он готов. Он так. Черт. Готов.       Кап.       Он поглощает его целиком — нечто большее и тяжелее любого монстра, более ужасное, чем любое кровавое месиво, которое он видел, и любой крик, который он слышал, как будто Коррупция овладевает им, не даруя ему спасения от коматозного бреда.       Забинтованная рука хлопает его по плечу, и Чуе приходится сдержать дрожь, когда болезненное осознание свежих ран возвращает его к реальности.       Он сжимает кулаки и ускоряет шаг, сосредоточивая взгляд на дороге и пытаясь сморгнуть предательское жжение. Рука соскальзывает с его плеча, пальцы хватаются за воздух там, где всего мгновение назад была рубашка Чуи, но фантомное прикосновение остается, ощущение упрямо отказывается исчезать. Прикосновение, призванное принести что-то иное, кроме разрушения, — роскошь, которую Чуя знает, что не может себе позволить, и тупая боль, вызванная рукой, не подразумевающей никакого вреда, ощущается почти как жест привязанности.       Это тошнотворно.       — Как неожиданно с твоей стороны навестить меня здесь, Чуя, — голос Дазая хриплый. Тень самодовольства в нем такая зыбкая, странно, что она исходит из уст мастера манипуляции. Это жутко странно.       Но Чую это не волнует.       — Так грубо с твоей стороны почти разрушить мой скромный дом таким образом. Знаешь, текстового сообщения было бы достаточно. Я бы сказал нет, но все же.       Чуя останавливается и сжимает кулаки.       — Думал, ты не хочешь пойти со мной? Оставь меня в покое, — шипит он сквозь зубы. Фантомная рука снова сжимает его плечо, пытаясь силой потянуть его и заставить повернуться лицом к Дазаю.       Он сопротивляется.       Наступает тишина.       — Я не пойду с тобой, — говорит Дазай. — Просто прогуляюсь.       Это не звучит как утверждение. Скорее как вопрос, на самом деле, судя по тому, как голос Дазая дрожит и повышается, как будто он вонючий подросток. Мысленно он им и является. Чертов клоун.       «Прогуляюсь», эхом отзывается Чуя и идет дальше. Прогуляюсь, блять, думает он. Он чувствует, как Дазай смотрит на него. Его взгляд, кажется, вот-вот оставит обжигающий след на его лице, заклеймит его еще одной отвратительной раной — но, по крайней мере, это, кажется, облегчило невыносимое жжение в глазах.       Но Чуя все равно не смотрит на него.       С него хватит.       Дазай продолжает болтать.       — Я просто иду в том же направлении. Совпадения случаются, Чуя.       Совпадения! Чушь, думает Чуя, упрямо глядя перед собой и распахивая ворота, радостно представляя лицо Дазая там, где его ботинок встречается с ржавым металлом. Затылок горит, глаза Дазая грозят просверлить в нем дыру, и Чуя собирает все силы, чтобы не оглянуться.       …Он ненавидит себя за то, что хочет посмотреть.       Он ненавидит себя за то немногое облегчение, которое он почувствовал, когда долговязая скумбрия появилась рядом с ним. Он ненавидит, что призрачное прикосновение к его плечу ощущается как ласка, как успокоение, хотя он знает, как никто другой, что это не так.       Если бы он, гипотетически, посмотрел, что бы он увидел? Задержится ли снова в глазах Дазая это незнакомое выражение? То, которое так расстроило его несколько часов назад, когда он лежал на земле в своем состоянии после Коррупции? То, которое по какой-то причине поселилось в сознании Чуи, странный островок покоя среди ужасных воспоминаний, навсегда запечатленных в его мозгу?       За это он себя тоже ненавидит.       — Как скажешь, — тихо ворчит Чуя и засовывает руки в карманы. Вечер холодный. Ему немного холодно. Он не может позволить Дазаю увидеть, как его ногти глубоко впиваются в ладони, оставляя следы в форме полумесяца, а кожа вот-вот лопнет от давления.       Тревожная тишина нависает над ними, как дамоклов меч, пока они пробираются к городу через заброшенные промышленные районы. Гигантские фабричные здания окружают их своей безмолвной мощью, а их высокие трубы медленно выпускают пар. Все еще отказываясь смотреть на Дазая, Чуя, тем не менее, может видеть его высокую, сгорбленную фигуру рядом с собой краем глаза. Вид длинных размахивающих рук Дазая особенно раздражает, и Чуя стискивает зубы.       Он не хочет, чтобы он был здесь.       Он мог бы просто заставить Дазая убраться от него подальше. Разве не так?       Целый ряд ругательств всегда срабатывает как заклинание, помогая донести мысль, — и все же Чуя не доверяет своим голосовым связкам.       Он просто не может быть уверен, что вместо лавины оскорблений с его уст не сорвется совершенно позорное, унизительное слово.       Останься.       Чуя молчит.       Чем ближе они подходят к центру города, тем оживленнее становится город. Жизнь медленно начинает бурлить вокруг них, рапсодия вечернего города сменяет угрожающую тишину, повисшую между двумя мальчиками, идущими в ногу друг с другом. Гудят машины. Чайки кричат ​​над их головами. Щелкают каблуки по тротуарам. Шуршат велосипедные шины. Гудят электромоторы. Люди болтают друг с другом, обрывки их разговоров сшиваются в лоскутные одеяла жизней и судеб. Дазай рассеянно напевает и щелкает пальцами, начинающий барабанщик невольно добавляет ритм в нелепо гармоничную какофонию.       Эта странная музыка успокаивает. Так всегда бывает. Это то, что Чуя любит в Йокогаме.       Город нежно и мелодично вливается в жизнь. Он позволяет затеряться среди миллионов других людей.       И это невероятно успокаивает.       Чуя расслабляет челюсть и глубоко вздыхает, хотя и не осознавал, что сдерживал этот вздох. Он осторожно поворачивает голову, и его глаза тут же встречаются с глазами Дазая. Повязки на его лице поспешно надеваются обратно, и какая-то часть Чуи рада, что ему не придется смотреть на него без защиты, как в тот раз. С другой стороны, любопытство в нем зудит, чтобы еще раз взглянуть не на один, а на два тусклых карих глаза. Дазай моргает, и Чуя отворачивается с усмешкой.       Ладно. Он попытается сегодня вечером потерпеть дерьмовую скумбрию.       Хотя он ничего не может гарантировать.       В унисон они поворачивают за угол другого квартала.

***

      — Знаете ли вы, что блоха может прыгать на расстояние, в 350 раз превышающее длину ее тела?       Через несколько минут Дазай нарушает тишину, усердно стряхивая пыль со своего галстука. Он ненавидит то, насколько высок тембр его голоса. Он ненавидит, что знает, что это никогда не ускользнет от внимания Чуи.       Тем не менее, даже если единственной реакцией, которую он получит от Чуи, будет еще одна насмешка или крик... он был бы рад этого.       Такая жуткая тишина не подходит его пылкому, низкорослому (слитому) партнеру. Она слишком нервирует. Слишком чужда. Чуя — воплощение жизни. Он всегда в движении. Ему всегда есть что сказать, и даже когда он предпочитает не говорить, это стоит миллиона слов. Иногда те редкие тихие моменты, которыми они делились, даже заставляли Дазая думать, что, возможно, он не так уж и ненавидит тишину.       Теперь, однако, это противоположность утешению. Подобно звенящей тишине его грузового контейнера, это оглушает. Преследует. Угнетает.       Дазай сглатывает и смотрит на свои ботинки, изучая тонкий слой пыли, покрывающий их, и носком ноги подбрасывает небольшой камешек.       Чуя ничего не говорит.       Дазай украдкой бросает взгляд на угрюмого парня, идущего рядом с ним. Он погружен в свои мысли и, вероятно, даже не заметил, что Дазай что-то сказал.       Он прочищает горло.       — Знаешь ли ты, — снова говорит он, на этот раз громче, слегка шлепая Чую по руке, — что блоха может прыгнуть на расстояние, в 350 раз превышающее длину ее тела?       Чуя останавливается и наконец смотрит на Дазая. Его брови нахмурены, как будто он пытается осознать то, что только что услышал, голубые глаза мутные от замешательства. Наступает мгновение тишины, и Чуя наклоняет голову.       — А? Что ты, черт возьми, несешь?       У Дазая перехватывает дыхание. Зачем он вообще пытается это починить? Это сломано и не подлежит ремонту. Это нелогично.       Но даже Демон-вундеркинд может позволить себе иногда быть бессмыслицей, верно?       Слишком поздно отступать, — думает он и сглатывает.       — Я сказал, — размышляет он, невозмутимо глядя на Чую, — что блоха может прыгнуть на расстояние, в 350 раз превышающее длину ее тела.       Чуя открывает рот, озадаченное выражение на его лице большими жирными буквами пишет: ты сумасшедший, дерьмовый Дазай. Дазай упрямо отказывается отрывать взгляд, независимо от того, сколько невыразимых оскорблений он видит в глазах Чуи.       В конце концов, оскорбления — это детская забава.       Он видел и похуже.       Кажется, прошла целая вечность, прежде чем уголок рта Чуи дернулся, а оборонительное опасение в его глазах смягчилось.       — Это очень сильная блоха, черт возьми! — выпаливает он и торопливо идет по улице, с каждым шагом ускоряя темп. Он смотрит на свои ботинки, но когда Дазай догоняет его, он наконец видит то, что пытался вызвать на угрюмом лице Чуи все это время.       Тень улыбки скользит по его губам, и хотя его брови все еще нахмурены, его защита, кажется, немного ослаблена. Он просто немного более открыт. Просто немного более Чуя.       План Дазая почти сработал.       Остался лишь один последний штрих.       — Итак, Чуя, — щебечет он, и его голос начинает обретать обычную уверенность, — если бы я был блохой, я бы смог добраться до моста через залив Йокогама всего за пять прыжков. Шесть, максимум. Разве это не круто?       — Угу, — хмыкает Чуя и чешет затылок. Его губы плотно сжаты, предательские морщинки появляются в уголках глаз, когда он пытается держать брови нахмуренными, и Дазай может поклясться, что слышит, как фасад Чуи стремительно рушится. Трещины в укрепленных стенах плохо скрываются тяжелыми шагами Чуи, и Дазай просто знает — сейчас или никогда.       — А тебе, скорее, двадцать, — щебечет Дазай, небрежно махнув рукой.       Чуя останавливается как вкопанный с таким знакомым «ХА?»       — Двадцать?! — рычит он.       — Двадцать.       — ДВАДЦАТЬ?!       — Ага, — Дазай останавливается в нескольких шагах и смотрит на Чую самым невинным взглядом, на который он способен. — Двадцать прыжков. Может, даже двадцать пять…       — Ой, отвали! Я не такой уж и низкий!       У Дазая перехватывает дыхание, когда он видит знакомое озорство в глазах своего партнера, какой-то искорки, освещающие его радужные оболочки, которые, кажется, присущи только Чуе.       Никогда еще не было так приятно, когда Чуя накричал на него.       Трудно поверить, что этот голос, сейчас в нем звучала нотка нежности, всего несколько часов назад кричал ему что-то совсем другое.       Сделай мне одолжение и, блядь, у...       — Блохи! — Чуя наконец разражается смехом и слегка бьет Дазая в грудь. — Глупая скумбрия... Что ты несешь.       — Разве ты не рад, что сегодня узнал что-то новое?       — Новое? Я всегда знал, что ты невыносимый идиот.       — Как грубо! Это твоя месть за ценный факт о блохах, которым я с тобой поделился?       — Моя расплата — надрать тебе задницу в Теккене.       — Фу. Я не хочу, чтобы Чуя был где-то рядом с моей задницей.       — Хватит искажать мои слова.       — А ты хоть раз выигрывал у меня?       — Да.       — Тот случай, когда у меня сломался джойстик, не в счет.       Чуя закатывает глаза и толкает Дазая плечом. Под возмущенное нытье транжиры бинтов они заворачивают за угол очередного квартала. Вдалеке Чуя видит яркую вывеску игрового зала, зовущую их, всего несколько десятков метров отделяют их от того, чтобы заблудиться в другом мире на ночь. Окружающее щелканье кнопок на автоматах, бодрая музыка и голоса других посетителей, сливающиеся в непрерывный гул, всегда ощущаются как охлаждающий бальзам на жгучем ожоге. Все в игровом зале кажется правильным. Тусклый свет и неоновые вывески над неряшливым диваном. Соревнование в том, кто может выпить колу меньшим количеством глотков. Бесконечные препирательства, когда они пробуют автомат за автоматом.       Нет ничего похожего на арк...       Чуя медленно поднимает голову. Улица, по которой они идут, кажется жутко знакомой — и теперь он понимает, почему. Его взгляд устремляется к знакомой высотке, одной из многих, которыми усеян город, и его сердце пропускает удар.

***

      — Лучше бы оно того стоило, — простонал Чуя, потирая ноющие икры. Подъем на 40 этажей едва ли можно было считать упражнением в его книге, но все же его мышцы определенно не были рады внезапной нагрузке. Юан, однако, казалась совершенно невозмутимой долгим подъемом, даже несколько удивленной борьбой Чуи.       — Мы будем стоять здесь весь день или как? — спросил он.       Юан закатила глаза и что-то пробормотала себе под нос. Зная ее, что бы это ни было, это определенно не было комплиментом.       — Подержи мое пиво, — скомандовала она и достала из сумочки пистолет.       — Очень хитро, Юан, — усмехнулся он, отхлебнув из банки и посмотрев на девушку, целящуюся в болтающийся замок на металлической двери, ведущей на крышу. — Никто не услышит выстрела в узкой, блять, лестничной клетке.       — Ты такой заносчивый, Чуя, — надулась она и убрала пистолет обратно в сумочку. — Я просто пошутила. Эта дверь никогда не запирается. И вообще, с каких это пор ты беспокоишься о проблемах с законом?       С этими словами Юан сняла замок и распахнула дверь. Она вышла на крышу, холодный ветер с моря мгновенно взъерошил ей волосы. Чуя последовал за ней, с громким хлопком захлопнул дверь и застегнул молнию на куртке, пытаясь защититься от ветра, который, казалось, дул со всех сторон одновременно.       Это был не особенно приятный день для пребывания на такой высоте, без какой-либо защиты от непогоды.       И все же… Было что-то захватывающее, почти волшебное в том, чтобы иметь этот островок уединения посреди шумного мегаполиса. Что-то, о чем никто не знал.          Юан потянула его за рукав.       — Скоро придет Ширасэ, — сказала она, ведя Чую к краю крыши. — Он заканчивает кое-какие дела, — с этими словами она плюхнулась и поболтала ногами, не обращая внимания на стометровый обрыв под ногами. Она посмотрела на Чую и улыбнулась.       Она похлопала по месту рядом с собой.       — Сядь. Мне нравится это место.

***

      Мне нравится это место.       То же самое он говорил так много раз, пока шли годы. Как менялись времена года. Как менялся он сам, как и люди вокруг него. Со столькими друзьями и знакомыми, со столькими дорогими ему людьми он делил это место.       Он потерял их всех.       Небоскреб все еще стоит. Его окна мерцают в бледном вечернем свете, красные вспышки мигают на крыше как предупреждение — или, может быть, приглашение. Может быть, замок все еще сломан. Может быть, его починили. Он не знает.       Честно говоря, до сих пор он вообще забыл о существовании этой крыши.       Он исследовал каждый уголок Йокогамы во время своих ночных прогулок, и все же мысль о том, чтобы подняться по знакомым нескольким сотням ступенек, не приходила ему в голову больше года. Это превратилось в запретную зону. Справедливости ради, может быть, и к лучшему, что он забыл об этом. Неужели он действительно хочет, чтобы его встретили все призраки его прошлого, ожидающие его на той крыше?       Любопытство все еще гложет его.       Ощущения будут такими же?       Может быть, не будет никаких призраков, которые будут терзать его горькими напоминаниями о том, что у него было. Может быть, наоборот, та часть его, которая, как он думал, исчезла вместе со всеми, кого он любил, все еще застряла там, на продуваемой ветром крыше, ожидая его возвращения.       Дазай толкает его в руку, и Чуя медленно переводит на него взгляд, в его голове формируется идея, пока он наблюдает, как губы Дазая двигаются, словно в замедленной съемке, его мозг не воспринимает ни единого слова, которое тот говорит.       Он потерял всех.       Всех, кроме одного человека.       Дазай ему не дорог — черт возьми, сравнение этого таракана с его настоящими, настоящими друзьями очернит их память и заставит их всех переворачиваться в гробах или чихать весь день, но все же... Не помешало бы проверить, раз они уже рядом, верно?       — Чуя.       — А?       Дазай останавливается и смотрит на Чую с недоумением.       — Я сказал, что слышал, что они починили свои аркады с танцевальной революцией, так что..       — Подожди.       Чуя сглатывает и снова бросает взгляд на небоскреб. Он может поклясться, что видит вспышку розового на самом верху. Он моргает, и она исчезает. Я люблю это место, — раздается в его голове голос Юан.       — Эм. Я был... — он прочищает горло. Почему он снова так нервничает? Почему его ноги начинают ощущаться, как на поле битвы с Маяковским, мышцы внезапно превратились в желе? Дазай все еще выжидающе смотрит на него, уличные фонари отражаются в его глазах, желтый свет превращает карие радужки в глубокий оттенок янтаря. — Я... я не знаю, — выдыхает Чуя.       — Чего ты хочешь? — Дазай протягивает руку и касается плеча Чуи. Он вздрагивает, когда пальцы Дазая снова касаются раны Коррупции под тканью его футболки, но в то же время, аннулирующий эффект Больше Не Человек возвращает его на землю, медовый блеск глаз Дазая удерживает его на месте, как золотой якорь.       — Не знаю, — говорит Чуя и снова смотрит на небоскреб. — У меня есть идея.       — Какая?       Дазай наклоняет голову и сжимает плечо Чуи. С привычным анализирующим взглядом в глазах он осматривает Чую с ног до головы, как будто хочет увидеть...       — У меня нет времени! — огрызается он. Дазай мычит, его расчетливый взгляд все еще непоколебим. — Я просто подумал... Хочешь пойти на крышу?       Дазай поднимает брови и опускает руку.       — На крышу?       — Я что, блять, заикался?       Дазай бросает взгляд на светящуюся вывеску аркады. Она так близко. Это надежный способ провести немного приятную ночь. Это имеет смысл.       — Эээ, — говорит он и чешет голову. — Не знаю, что ты задумал, но я точно не собираюсь совершать с тобой двойное самоубийство.       — Я не собирался предлагать. Не думай о себе слишком много.       Дазай бросает взгляд на небоскреб. Он сливается с другими зданиями вокруг, почти теряясь среди них, всего лишь одно из многих стеклянных и металлических деревьев в бетонных джунглях Йокогамы.       Он простой. Безвкусный. Скучный. Он совсем не похож на величественную башню Yokohama Landmark Tower или могучие небоскребы Портовой Мафии. Здание, на которое Чуя смотрит с определенной тоской в ​​глазах, — просто одно из многих — серое и непримечательное.       Он не понимает.       — Раньше это было мое место, — бормочет Чуя. Он не уверен, слышал ли его Дазай вообще. Тем не менее, он чувствует, как кончики его ушей начинают гореть.       Мое место, думает Чуя. Что за фигня? Возьми себя в руки, идиот. Он сглатывает и торопливо засовывает руки в карманы, чувствуя себя почти голым, когда Дазай наконец смотрит на него и открывает рот.       Мое место, прокручивает в голове Дазай. Голос Чуи, как обычно хриплый, отдает странной горечью. Это грусть? Разочарование? Ностальгия? Что он имеет в виду, когда говорит «мое место»?       У него никогда не было ничего, что он мог бы назвать своим. Грузовой контейнер? Он просто случайно наткнулся на него некоторое время назад и остался, просто чтобы иметь место для сна, хоть как-то защищенное от непогоды. Его скудные пожитки в нем? Это просто бесполезный хлам. Он бы и глазом не моргнул, если бы он исчез. Его офис в Портовой Мафии? Это просто еще одна комната. Просто еще одно место. Просто еще одна работа. Йокогама в целом? Город слишком особенный, чтобы называться его его — несмотря на распространенное мнение, в нем все же осталось немного скромности.       Свое место. Это такая особенная вещь, которую нужно иметь. Такая человеческая вещь, которую нужно иметь.       Чуя трёт переносицу.       — Не бери в..       — Да, — выпаливает Дазай. — Конечно.       Может быть, это поможет ему увидеть, каково это — быть человеком. Может быть, он даже поймет, как подражать человеку.       Чуя моргает. Дазай никогда не был достаточно нормальным, чтобы заслужить хоть какое-то подобие нежности с его стороны. И все же... камень на его шее стал немного легче, петля немного ослабла и позволила ему сделать глубокий вдох, кислород, поступающий в мозг, опьянял, кружил голову.       — Пошли, — шепчет Чуя, прежде чем успевает передумать, и хватает запястье Дазая, его рука действует быстрее, чем его мозг. Его пальцы покалывают от тепла тела Дазая, которое он чувствует сквозь ткань, и по какой-то причине это ощущение, каким бы маленьким и незначительным оно ни было, переполняет Чую эйфорией, которую он не чувствовал так давно. Хотя он был уверен, что давно забыл, как это делать, его губы невольно расплываются в улыбке, щеки болят от незнакомого напряжения, и нет ничего, чего бы он хотел больше, чем кричать, сменив мучительный вой, к которому он так привык, криками чистой, неподдельной радости.       Пока они мчатся по улице, Чуя все время откидывает голову назад, словно не доверяя своей руке, и дважды проверяет, здесь ли еще Дазай, и каждый раз, когда Чуя смотрит на него, озадаченное выражение Дазая постепенно трансформируется во что-то другое. Улыбка освещает его обычно угрюмые черты, отражая сияющее лицо Чуи, его обычно темные глаза сияют теплым янтарем еще ярче, ямочки на щеках — последний штрих, который окончательно стирает остатки ауры Демонического вундеркинда, окружающей его.       Это что-то новое.       Это неожиданно.       И Чуя был рад узнать этот секрет.       Они могут быть посреди оживленной улицы, едва избегая столкновений с прохожими и перебегая пешеходные переходы, не обращая внимания на красный свет светофора, яркие фары и мигающие вокруг них витрины магазинов. Тем не менее, пока они смеются над гудящими машинами и раздраженными пешеходами, их здесь нет. Внешний мир исчезает, как изображения на пленке, засвеченной солнцем, но что важнее...       Они больше не пресловутый Двойной Чёрный — они просто Чуя и Дазай.       Блин, думает Чуя, сжимая запястье Дазая, мне это было нужно. Мне это было так чертовски нужно.       Он задается вопросом, чувствует ли Дазай то же самое.       Он задается вопросом, покалывает ли кожа Дазая от электричества так же, как и его собственная.       Они оба запыхались, когда наконец добрались до вершины лестницы и через неприметную металлическую дверь с по-прежнему бесполезным замком оказались на крыше здания. Не обращая внимания на драматическое хрипение Дазая, Чуя подходит к краю и на мгновение останавливается. Юан. Ширасэ. Флаги. Так много друзей, так много людей — но ни одного из их призраков здесь нет. Крыша бесплодна, на ней нет ничего, кроме ветра и хрипов Дазая, ее пустой пол, как взлетная полоса, ждет, когда Чуя наберет скорость и взлетит.       Он зажмуривает глаза и плюхается вниз, его ноги болтаются над пропастью. Он смотрит на Дазая, вытянув руку, и хмурит брови.       — Сядь, — ворчит он, похлопывая по месту рядом с собой. — И заткнись.

***

      Леди Йокогама надела свое маленькое черное платье, освещенные окна десятков высотных зданий сияют, как бриллианты, на ее шее, звезды на необычно ясном небе слабо мерцают на ее теле. Еще один бриллиант на мгновение загорается с мерцающим звуком, и Чуя делает глубокую затяжку своей сигаретой. Он не большой поклонник этого. Если уж на то пошло, он ненавидит, как дым пропитывает его одежду и волосы, оставляя после себя стойкую вонь. Каждая затяжка укорачивает его жизнь, поскольку паникеры продолжают кричать, и в то же время напоминает ему, что он жив. Что он все еще здесь. Что он, вероятно, будет здесь, чтобы прожить еще один день. Эта дихотомия так же иронична, как и сама жизнь, но Чуя к ней привык.       Мне нравится это место, раздается в голове голос Юан. Он все еще помнит, что чувствовал, когда впервые сюда пришел, хотя сейчас ему кажется, что это было целую вечность назад, в его прошлой жизни — и, возможно, так оно и было. Лаборатория, Овцы, Портовая мафия — где настоящее место Чуи? Где он? Где он вообще?       Свет в офисе на верхнем этаже центральной башни Портовой Мафии гаснет. Пять небоскребов вдалеке нависают над ними, доминируя над всем городом, багровое свечение их тонких стен — угроза, предупреждение, заявление.       Чуя сглатывает, и он не уверен, сигарета ли виновата в горечи во рту. Он смотрит вниз. Под его ногами — оживленная улица, с людьми и машинами, которые выглядят сюрреалистично-незначительными с такого расстояния. Они так высоко, и в то же время это место, мягко говоря... Непримечательное.       Чуя смотрит на пять башен и затягивается еще раз. Он выпускает дым, наблюдая, как он на мгновение затмевает мерцающие звезды над ним. Он чувствует, как взгляд Дазая снова сверлит его лицо. Их плечи почти соприкасаются, и это вместе с пристальным взглядом заставляет Чую чувствовать, как его охватывает пламя. Он так устал гореть заживо. Жизнь — это не что иное, как ад, — пламя, которое Чуя охотно подпитывает. События дня быстро проносятся перед его глазами. Монстр, беспомощность, драка, кровь и самое ужасное из всего: крики — жертв, Дазая и его собственные, самые оглушительные из всех.       Он снова смотрит вниз. Это почти как если бы он мог наклониться и поднять любую машину с оживленной дороги и играть с ней как с игрушкой, крушить и выбросить её, когда она ему надоест. Он может топать ногами в детской истерике и давить людей, идущих по своим делам, как каких-то насекомых, он может неистовствовать, превращая мир в щебень и гаснуть, как фейерверк, увлекая за собой всех, хаотично, бездумно, не щадя даже самых близких.       Чуя может с легкостью заставить монстра внутри себя наконец-то сравниться с ним снаружи.       Он не хочет быть таким.       Ему нужно повзрослеть.       Он делает еще одну затяжку и медленно выпускает дым, закрывая глаза, чтобы защитить их от жжения, которое приносит с собой токсичный дым. Грудь тяжелеет — и все же, несмотря на сдавливающее ощущение в ней, он осмеливается надеяться, что тугая петля на его шее растворится в воздухе вместе с сигаретным дымом.       — Извини, — хрипло говорит Чуя.       — Хм?       Чуя смотрит на Дазая. Другой парень терпеливо ждет, его рука теребит марлю на запястье, его кожа покраснела и высохла там, где его ногти царапали кожу.       — Это место — дерьмо, — громко говорит он, его дерзкий голос заглушает мысли, бродящие в его голове. Он кашляет. — Надо было пойти в аркаду.       — Ох, — Дазай оглядывается и пожимает плечами. — Я думаю, все в порядке.       — Это совсем не похоже на небоскребы Портовой Мафии, — упрямо продолжает Чуя, его голос выдает слабый звон разочарования. — Отсюда ни хрена не видно.       Дазай жестом забирает сигарету из рук Чуи и затягивается. Когда он курил в последний раз? Обычно он крадет сигареты Чуи — должно быть, после какой-то особенно тяжёлой миссии. Или это было в тот день, когда он некоторое время назад ворвался в квартиру Чуи, чтобы напугать его, а Чуя не появлялся всю ночь? Он не может точно вспомнить. Это отвратительно. Дым, проникающий в его горло, давит, возбуждает его нервные окончания и заставляет его кашлять, пока внутри не останется и следа ядовитых паров. Он медленно выпускает дым и делает ещё одну затяжку, смакуя каждую его горькую частичку.       В каком-то смысле Чуя прав. Из-за зданий Портовой Мафии вдалеке Дазай видит блеск залива Иокогама, но в остальном, единственный вид, который они получают отсюда, — это другие высотки, некоторые ниже, некоторые выше, их окна светятся неровным узором. Это совсем не похоже на вид с вершины небоскреба Портовой Мафии, куда они время от времени пробирались, весь город у ног Двойного Чёрного, самопровозглашенных королей Йокогамы.       Это место ничем не примечательно.       Но как думает Дазай... есть красота и в непримечательном. Есть красота в простоте. В честности. И... Действительно ли дело в виде?       — Ну да. Это не мафия, — наконец говорит Дазай. — Разве не в этом весь смысл?       Всю свою жизнь он был просто замечательным. Наследник. Демон-вундеркинд. Молодой гений. Ярлыки, ярлыки, ярлыки, каждый из которых накладывал на него все большую ношу, его спина трещала от давления.       Легкий ветерок ерошит его волосы, и он рассеянно трёт марлю на правом глазу. Она ослабла, когда они бежали по улицам города к высотке, и он осторожно развязывает её и стягивает вниз.       Здесь, в этом неприметном месте, может ли он просто быть... самим собой? Хотя бы ненадолго? Он потирает плечо, и откуда-то издалека до него доносятся незнакомые, но успокаивающе мелодичные ноты женского голоса — Осаму.       Краем глаза Дазай видит, как Чуя шаркает и кивает. Он делает последнюю затяжку и бросает окурок вниз, наблюдая, как он падает, пока крошечное белое пятнышко не сливается с фарами машин далеко под их ногами.       — Почему ты пошёл со мной? — вопрос Чуи тонет в еле слышных звуках большого города, доносящихся до них с расстояния десятков метров, и все же оглушительный звук этих шести слов заставляет уши Дазая звенеть. Щеки Чуи пылают красным под бледным лунным светом, резко контрастируя с его белыми костяшками пальцев, когда он держит свои руки так, словно от этого зависит его жизнь.       Дазай сглатывает и открывает рот.       — Я сказал — просто прогуляюсь…       — Прекрати, Дазай, — взгляд Чуи, когда он наконец поворачивается к нему, почти отчаянный, как будто он жаждет ответов, которые никогда не надеется услышать. — Я серьезно.       Дазай ничего не говорит. Он рассеянно дотрагивается до своего лица. Кончики его пальцев так привыкли к грубым бинтам, закрывающим половину лица, что мягкая кожа кажется чужой. Он многолик — так почему же его маски так легко падают, когда Чуя рядом? Почему ложь кажется такой неуместной, когда голубые глаза смотрят на него с такой решимостью? Почему, несмотря на это, он не может заставить себя сказать правду?       — Почему? — Чуя протягивает руку и накрывает руку Дазая своей, сжимая ее, словно пытаясь выжать хотя бы каплю правды из самого хитрого человека в Йокогаме. Это ощущается как огонь на вечно холодной руке Дазая, как сила природы, оставляющая выжженную пустошь в той части его мозга, где он хранит свою бесконечную ложь и трюки.       — Почему?       Его губы едва шевелятся. Вопрос — это взмах крыльев бабочки. Это раскат далекого грома в сотнях миль отсюда. Это звонок пробуждения, свежий, как снег, и чистый, как вода в горном ручье.       — Потому что ты понимаешь, — выдыхает Дазай. — Ты такой же, как я.       Сердце Чуи замирает.       Ты такой же, как я.       Слова, которые были его самым большим кошмаром всего год назад, теперь звучат странно успокаивающе. Свет в коричневых лужах напоминает о том, что было у Чуи много веков назад, честный взгляд в его глазах заставляет Чую думать, что он мог бы позволить себе быть дураком на этот раз и попасться на сложные уловки самого подлого человека, которого он знает.       Ты такой же, как я, думает он.       И я такой же, как ты.       Он сжимает руку Дазая, неподвижно лежащую под его ладонью, необычно неподвижную для человека, который всегда движется, как угорь на сковородке. Ледяной холод его кожи медленно тает под веснушчатой ​​рукой, и дыхание Чуи снова останавливается, когда тугая веревка на его шее растворяется в ничто, позволяя крови свободно течь через его яремную вену, морской бриз быстро проникает в его трахею.       Это лавина, водопад, ливень, наконец-то освободившийся от ограничений тяжелых облаков после многих лет накопления. Бесконечный поток невысказанных истин и страхов, скрытых за сотней замков, льется через обломки, оставленные разрушенной плотиной, пока звезды медленно движутся по горизонту, Луна и ее окружение созвездий, завуалированные тонкой марлей, подглядывают за двумя мальчиками, говорящими приглушенными голосами. Бриллианты Йокогамы мерцают на ее шее, когда огни в зданиях вокруг них загораются и гаснут, фары автомобилей под их ногами — как сверкающие струящиеся кисточки на краю ее платья, город звучит как ее беспечное напевание. Чуя и Дазай знают, что она подслушивает — и все же они доверяют городу хранить их тайну в безопасности вместе с ней.       Так много было сказано и так много осталось сказать, короткая летняя ночь не вмещает все, что так долго держали в себе два мальчика на крыше. Есть много дверей с давно потерянными ключами, которые ждут, чтобы их открыли. Так много герметичных комнат, в которые даже Чуя и Дазай никогда не заглядывали.       — Спасибо, — говорит Дазай, когда вспышки персиково-розового и бледно-оранжевого раскрашивают небо широкими акварельными мазками, ленивое утреннее солнце нерешительно проливает свой золотой свет на верхние этажи высотных зданий вокруг них. Йокогама переодевается из своего яркого ночного наряда в изящное дневное платье, одновременно стильное и мощное, смелое, как бульдозер, и хитрое, как лиса. Он щурит глаза, чтобы защитить их от солнца, с любопытством изучающего его лицо.       — За что?       Он колеблется. Вдали, между небоскребами Портовой Мафии, сверкает залив Йокогама, его волны разогреваются для неустанной ежедневной работы.       — За то, что пришёл за мной.       Их взгляды снова встречаются. Взгляд Дазая все еще нетронут, непоколебимый, как несколько часов назад, такой же непреклонный, как на поле боя, когда его руки зарывались в волосы Чуи. На фоне нежного неба Чуя не может не чувствовать, что просто не может насытиться тайной, свидетелем которой он стал. Карие глаза с оттенком янтаря. Щеки, которые выглядят такими мягкими без вездесущих повязок. Едва заметные ямочки. Родинка под правым глазом, о существовании которой он никогда не подозревал. Солнце никогда не светит на Демона-вундеркинда — это аксиома. Он — черная дыра, всасывающая в себя любой свет, и весь он исчезает, как только касается его кожи.       Напротив, мальчик перед ним осыпан робким утренним светом. Он сияет так ярко, что на мгновение Чуя задается вопросом, является ли это работой солнца или его собственным свечением.       Теперь все стало настолько ясно.       Это не Демон-вундеркинд.       Это Дазай Осаму.       — Дазай, — шепчет Чуя и протягивает руку, прикрывая щеку рукой, и ее неожиданное тепло на долю секунды застает его врасплох. Раньше он легко ввязывался в драку, используя только кулаки и смекалку, сражаясь с дюжиной вооруженных наемников и возвращаясь невредимым, и все же, ощущение человека под кончиками пальцев, такого теплого и настоящего, пугает его до бесконечности, как ничто другое. Это другой ужас — так непохожий на адреналиновый всплеск от сражений с врагами, которых полно в Портовой Мафии, или на вечный рев сингулярности в глубине его сознания, он так непохож на скользкий, холодный ужас, который начал овладевать им год назад.       Это другой вид страха.       Это тот, кого Чуя может легко победить, без манипуляций гравитацией.       — Что ты делаешь? — наконец выдыхает Дазай. Он застыл на месте, глаза полны замешательства, и все же он не пытается оттолкнуть руку Чуи, и этого ему достаточно, чтобы слова свободно вылились изо рта.       — Я иду за тобой.       Другая рука Чуи скользит по крыше и накрывает холодную ладонь Дазая.       — Твои руки чертовски холодные, — бормочет он, чувствуя, как предательский румянец снова заливает его щеки, благодарный, что раннее утро наверняка сохранит этот секрет. — Похоже, ты и вправду рыба.       Дазай усмехается, тихий звук разбивает последние оставшиеся частицы опасений внутри Чуи. Страх ушел. Как только Чуя совершил этот прыжок, как только он прорвался через этот барьер, как только он ступил на тонкий лед и не услышал, как он треснул, он понял, что поступает правильно. Низкий рев Арахабаки в глубине его сознания становится тише, когда волна чего-то иного, более мощного, чем любая Способность, затопляет его сердце и овладевает им.       Глаза Дазая широко открыты, и Чуя пьёт его честное выражение, как жаждущий человек пьёт воду из оазиса в пустыне, смакуя отблеск чего-то, чего он никогда раньше не видел в них.       Вот и все.       Засов на заборе, охраняющий душу Дазая, отперт. На первый взгляд, ворота все еще закрыты, но теперь Чуя знает, что все, что ему нужно сделать, это протянуть руку и осторожно толкнуть их.       И он протягивает руку помощи.       Робкое прикосновение губ к губам — это вопрос.       Забинтованная рука, нежно сжимающая веснушчатую руку на щеке, — вот ответ.       Единственный звук, который слышит Дазай, — это биение собственного сердца, его ребра едва сдерживают его, когда оно пытается выскочить из груди, все остальные чувства приглушены в пользу ощущения губ Чуи на своих. Такое нежное, робкое движение неожиданно для олицетворения огня, но, как думает Дазай, поглаживая руку Чуи большим пальцем, это ему очень подходит.       Чуя отстраняется. Его глаза все еще закрыты, румянец вовсю пылает на щеках, и Дазай замечает десятки веснушек, покрывающих его нос и веки, его светлые ресницы трепещут, как крылья бабочки.       Дазай рассеянно кладет руку на грудь Чуи. Она танцует в его грудной клетке, как и у Дазая, и это заставляет его слегка улыбнуться.       Ты такой же, как я.       И я такой же, как ты.       Чуя открывает глаза. Оттенки синего выглядят совершенно поразительно, его губы приоткрыты, и Дазай не может не наклониться, барабанная дробь под его ладонью превращается в пушечный огонь.       Столько дверей нужно открыть. Вопросов нужно раскрыть. Песен нужно написать.       У них будет все время мира.       В данный момент самое важное — это сейчас.       Ветер доносит слабые звуки медленно пробуждающейся улицы под ногами. Небо медленно меняет цвета, пастельные тона уступают место более ярким оттенкам, как молчаливое подтверждение того, что наступил новый день. Высоко в небе кружат жизнерадостные чайки, распевая свои несочетающиеся песни.       Небо такое суетливое и полное над головами двух мальчиков, прижавшихся друг к другу, но они не обращают внимания на вибрацию. Их пальцы переплетены, их тепло заразительно, сердца бьются в унисон, выговаривая в барабанном ритме и ударах тишины:       Может быть, мне больше не нужно быть одним.  

Конец