14

Практически каждый раз во время перемены или после уроков, проходя мимо актового зала, Мария Генриховна видит, как вокруг закрытой двери собираются дети. Они репетируют прямо в коридоре. Кто-то сидит на рюкзаках и просто наблюдает, кто-то зачитывает текст с экрана телефона, кто-то жестикулирует, пытаясь объяснить, как должно выглядеть движение на сцене. Только зонтиков и чемоданов не хватает — судя по сценам, пьеса уже совсем другая. Мария каждый раз невольно замедляет шаг, останавливается на несколько секунд. Она стоит чуть поодаль, складывает руки на груди, будто оценивает происходящее со стороны. Но внутри что-то гложет. Где-то глубоко в душе остро ощущается вина. Но не из-за того, что кружок закрыли. И не из-за того, что уволили руководителя. Даже не из-за того, что теперь у учеников нет места, где можно было бы собраться. А из-за одной фразы: «Я всё ломала голову, как мне Вам сказать, чтобы не ранить. Но, кажется, Вас очень трудно ранить.» Но ведь знала: неправда. Её легко ранить. Достаточно было вспомнить, как Татьяна реагировала на замечания жюри, на смену названия пьесы, на любые попытки переделать что-то, что было для неё важным. Достаточно было вспомнить ситуацию с утренним кофе, когда её попросили больше не делать поступков «ради». Кому и что тогда хотелось доказать? «Поэтому я спокойно сообщаю Вам: Ваш кружок закрывается, он экономически нецелесообразен, и школе надоело заниматься благотворительностью в ваш адрес.» Она ожидала, что та будет отстаивать себя, как тогда, с кофе. Попросит ещё шанс. Попытается доказать, что это не «кружок», а что-то большее. Но вместо этого получила просто улыбку. В тот момент хотелось задеть ещё сильнее. Добиться своей правоты. Но и заговорить было страшно. Потому что знала: если разговор зайдет о другом — она проиграет. Хотелось держать лицо. Сделать вид, что для неё это ничего не значит. Она тут ради детей. Ради школы. А потом сидела в зале и смотрела, как рушится всё. Этот сломанный пианино будто символизировал всю ситуацию. Но ничего. Собрали, поставили, сделали вид, что так и было. Уроки тоже не проходили просто так, если нельзя было обсудить лично, обсуждали в общем чате театрального кружка.             Вика: Надоело собираться в коридоре… выглядит как-то тупо.             Аня: И что ты предлагаешь?             Саша: это какой-то бред, а не репетиции, что мы вообще сами можем поставить? Мы с ней то ставили полную фигню.             Аня: ну так придумайте что-то             Вика: а что, если написать Татьяне Викторовне?             Саша: так она и вернулась             Карина: Мы же можем попросить хотя бы помощи с постановкой, думаю, она не откажет.             Аня: Можем сходить к Марии Генриховне, заодно попросим доступ к актовому залу             Саша: посмотрю как она с вас посмеется. Ей то это все зачем?             Вика: лучше бы помог             Саша: лучше бы ты играла нормально, тогда, может быть бы кружок не закрыли Аня поставила ему «реакцию» в виде злого смайла.

***

Стук в дверь. Глухой, неуверенный. Мария Генриховна оторвалась от бумаг, поправила очки, выпрямилась. — Войдите. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Аня. За её плечом виднелась Вика, а следом нерешительно вошла Карина. Девочки замерли на пороге, переглянувшись между собой, будто решая, кто начнет разговор. — Что-то случилось? — подняла брови завуч. Карина открыла рот, но тут же замялась, сглотнув слова. — Нет, ничего такого… — выдавила она, теребя рукав свитера. Аня и Вика снова переглянулись. Было видно, что разговор дается им непросто, и это раздражало Марию Генриховну больше, чем если бы они просто сразу выложили, зачем пришли. — Мария Генриховна, — наконец решилась Аня. — Мы хотели попросить у вас помощи. Завуч сложила руки на столе. — Слушаю. — Нам нужен актовый зал для репетиций, — продолжила Павлова. — Но ключи не дают. А ещё нам нужна Татьяна Викторовна, чтобы помочь со сценарием. Мария Генриховна склонила голову набок, словно не поняла вопроса. — Девочки, а вы помните, почему вам не дают ключи? — Ну мы же не виноваты! — воскликнула Вика. — Это Антипов придумал! Тогда они всё-таки узнали, что он брал ключи не потому, что «забыл» что-то в зале, а по своим причинам. — И всё-таки, раз ключей у вас нет, значит, школа не доверяет вам помещение. Так ведь? Девочки замялись. Теперь даже Вика выглядела не такой уверенной. Мария Генриховна вздохнула. — Я подумаю. Составьте мне список ребят, которые хотят участвовать. Нужно убедить директора, что это не какая-то мелочь. Аня кивнула, поспешно достала телефон. — А сценарий у вас уже есть? — Да, — Вика тут же оживилась. — Мы сейчас пришлем вам на почту! — Подождите, — остановила их завуч. — Отправляйте сразу и Татьяне Викторовне. Я с ней обсужу. Молчание. А потом — радостные улыбки. — Спасибо! — выпалила Аня. Они уже хотели выбежать из кабинета, но тут Карина резко остановилась у двери и испуганно повернулась. — А… Как мы ей отправим? Девочки переглянулись. Они же даже не знают её контакты. Пришлось возвращаться обратно.

***

Она приехала раньше, чем ожидалось. Немного посидела в машине, наблюдая за зданием театра через лобовое стекло. Оно казалось большим, даже немного давящим, но не таким холодным, как школа. Выйдя из машины, Таня закурила. Медленно прошлась вдоль входа, разглядывая афиши. Какие-то потрепанные, выцветшие, какие-то свежие, с яркими лицами актеров. Где-то между ними могла бы быть и её фамилия. Зайдя внутрь, она огляделась. В фойе пахло пылью и старыми кулисами, где-то вдалеке слышались голоса. Две женщины в уголке увлеченно обсуждали что-то, кассирша зевала, опираясь на локоть. Она не торопилась. Сначала зашла в туалет, поправила волосы. Взглянула на себя в зеркало — усталая, но собранная. Наконец, нашла нужный кабинет. Постучала, вошла. Внутри было светло, но как-то душно. На стенах висели афиши прошлых спектаклей. За столом сидел Виктор Николаевич, директор театра, крепкий мужчина лет пятидесяти. Рядом — заместительница, энергичная женщина с острым взглядом. Татьяна рассказала о себе: о школе, о фестивалях, о постановках. Коротко, по делу. Показала проекты, которые можно было показать. Заместительница улыбнулась. — А что мы будем ждать? Нас все более чем устраивает, да, Виктор Николаевич? — Татьяна, как вы сегодня, сможете выйти? — спросил Виктор Николаевич с лёгкой усмешкой. — Сразу и посмотрим, как вам наш театр, а нам — ваша работа. — Да, да, я могу, — кивнула она. — Отлично, — подтвердила заместительница. — Только хочу сразу предупредить, что официально я смогу выйти через двенадцать дней. Но загрузка в школе сейчас небольшая. — Мы понимаем. Приходите сегодня вечером, часов в пять, всё обсудим, — заведующая поднялась, давая понять, что собеседование окончено. Она вышла из здания и выдохнула. Полдела сделано, даже больше, чем она себе представляла. Это было первое собеседование, на которое ее пригласили — и сразу такой результат. Все таки я еще что-то могу Теперь — подать на развод. И до пяти вечера найти, что можно поставить в кукольном театре. Типичный день. Ничего сложного.

***

Очередной урок закончился. Антипов сидел на подоконнике в коридоре, уставившись в телефон. Вика и Аня стояли напротив, скрестив руки на груди. Аня нетерпеливо переступила с ноги на ногу. — Так ты с нами или как? — её голос прозвучал резко. Саша продолжал смотреть в экран, не поднимая головы. — Антипов! — Аня топнула ногой, её терпение заканчивалось. Ноль реакции. — Ой, ну всё, — закатила глаза Аня. — Понятно. Она уже собиралась уйти, но Карина дернула её за рукав. — Подожди. Её взгляд задержался на Саше. Он всё ещё делал вид, что погружён в телефон, но его пальцы больше не двигались по экрану. — Это же не потому, что тебе лень, да? Саша молчал. Карина села на подоконник рядом с ним, не отводя взгляда. — Ты не доверяешь ей? Лёгкое движение — почти незаметный вздох. — Она всё меняет, — наконец выдавил он, убирая телефон в карман. — Что? — нахмурилась Вика. Саша посмотрел на неё, потом снова перевёл взгляд в окно. — У нас уже были роли. Всё было расписано. А потом она переделала. Сказала, что так будет лучше. Жюри тоже что-то решило, и она снова изменила. Он пожал плечами, будто ему было всё равно, но на лице читалась досада. — Но это же… нормально, — осторожно проговорила Вика. — Это же творчество, оно живое, оно… — А мне не нравится, — твёрдо сказал он. Карина наклонилась вперёд, опираясь локтями на колени. — Ты всегда говорил, что она делает так, как чувствует. Ей всё равно, нравится это кому-то или нет. Разве это не лучше, чем если бы она только и делала, что подстраивалась под других? Он на секунду задумался. — Ну не знаю… — А мне кажется, ты просто боишься, что она снова что-то поменяет. Саша глубоко вздохнул. Несколько секунд он смотрел в окно, потом повернулся к ней. — Ладно. Я подумаю. Карина улыбнулась. Аня удовлетворенно кивнула Вике, мол, можно записывать его в список. Но ни список участников, ни даже готовый сценарий не убедили директора дать шанс. Всё шло к отказу, пока Мария Генриховна внезапно не выпалила: — У нас есть спонсор, который готов взять на себя расходы. Спонсора, конечно, не было. Зато был Араик. Но кто в здравом уме станет оплачивать детские проигрыши на фестивалях? План был сомнительный, но отступать уже некуда. Кто её вообще за язык тянул? «В вас умер директор театра.» Она набрала мужа. Обсудила. Не без преувеличений. Он согласился помочь. Пусть пока на месяц — но это лучше, чем ничего. Оставалось самое сложное. Хотя, казалось бы, что может быть сложнее? Сообщить ей. Пересекаться в школе. Пересекаться и делать вид, что всё в порядке. Или прятаться у себя в кабинете. Мария открыла список контактов. Её пальцы замерли над знакомым именем. Несколько секунд, чтобы собраться. Длинные гудки. Ответ. Не заблокировала. Надо же. Знакомый голос на том конце. Страшно. И согласие, и отказ — оба варианта пугают. — Татьяна Викторовна, здравствуйте. Мы посовещались с детьми, они очень вас ждут. Директор тоже за. Хотим поставить новую пьесу… — Что? — перебила та. — Меньше, чем за две недели? — Нет, вы не поняли. Вернуться в школу. Как руководитель театрального кружка. Дети уже начали репетировать, но им нужна помощь со сценарием. Что скажете? Это всё оплачивается, спонсор есть. Пауза. — Спонсор? — Араик согласен спонсировать кружок, — Мария Генриховна почувствовала, как у неё пересохло во рту. — Ах, снова ваша безлимитная карта. Такой он щедрый, и вас готов отдать, и денег сверху накинуть, — голос прозвучал с привычной язвительностью. — Хотите меня купить, Мария Генриховна? — Тань… — Всего доброго, Мария Генриховна. Считайте, что я прислушалась к вашему совету и меняю профессию. Короткие гудки. Мария медленно опустила телефон. — Чёрт, — выругалась она, закрывая лицо ладонями. «Ну зато они навсегда поймут, что можно сбиться с ног, отдать свою кровь, неистово верить — и потерпеть поражение.»