14

Она получила сообщение, мельком глянула — и сразу убрала телефон обратно в карман. Текст был короткий, но неприятный. У нее не было сил на эту переписку. Всё равно ничего не изменится, а отвечать сейчас — только вылить раздражение, которое к делу не относится. Глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и подошла к ребятам. Говорила тихо, но в голосе была ясная, усталая твёрдость: — Давайте ещё раз с самого начала — и по домам. Жестом подозвала к себе Аню. Та подбежала почти сразу, с лёгким беспокойством на лице. Татьяна наклонилась к ней и вполголоса спросила: — Сигареты остались? Аня кивнула без слов. — Пошли выйдем? — кивнула Татьяна в сторону двери. Они уже почти дошли до выхода, когда их остановила Вика: — Татьяна Викторовна, а куда вы её забираете? У нас же сцена. Она не обернулась: — Пока без неё. Всё, начинайте. Они прошли по пустому коридору, в котором всё звучало гулко — шаги, ветер с улицы, едва слышный шум за стенами. Вышли во двор, где вечер уже начал синеть. Воздух был прохладным, пахло мокрым асфальтом и пылью. За углом, возле старых декораций, в любимом укромном месте — привычная тишина и немного облезлая стена, на которую удобно опираться. Закурили. Молча. Дым поднимался тонкими струйками и растворялся в воздухе. Аня глубоко затянулась, прислонилась плечом к стене. Татьяна стояла, скрестив руки. Не столько от холода — сколько потому, что в теле было какое-то внутреннее напряжение, словно она пыталась обнять себя изнутри. Молчание висело между ними почти минуту. — Что-то серьёзное? — вдруг спросила Аня, нарушив тишину. — В каком смысле? — Ну… вам написали, и вы сразу стали какой-то… не такой. Хрупкой что-ли. — Очередные проблемы с кружком, — нехотя призналась Татьяна. — Мария Генриховна? — Аня всё поняла сразу. — Она самая, — ответила Татьяна, выдохнув с усмешкой, глядя куда-то в сторону. Аня замялась. Казалось, она борется с собой — сказать или нет. — Я, если честно… тогда, на фестивале, — выдохнула она наконец. — Я завидовала вам. Хотела бы, чтобы Антипов смотрел на меня так, как она на вас. Татьяна нахмурилась, отвела взгляд. — А что, это было так видно? — спросила она с нажимом, почти сердито, но без злобы. Потом тихо выругалась, коротко, как будто себе под нос. — Так. Стоп. Этой темы больше не касаемся. Она чуть понизила голос: — Тем более, благодаря вам теперь половина школы думает, что меня бросил муж. — Так это вы его? — с наигранной невинностью переспросила Павлова. — Ань… — Всё, всё, молчу, — быстро отступила она и потушила сигарету о подошву. — Без обид. — Вот и правильно, — Татьяна слегка улыбнулась, но в голосе по-прежнему чувствовалась усталость. — Сразу бы так. Дверь сзади скрипнула. Варя вышла тихо, почти беззвучно. На ней — черное худи, капюшон надвинут на глаза, из-под него выбивались пряди голубых волос. Она шла уверенно, практически вызывающе, подбородок поднят, глаза прищурены. — Татьяна Викторовна, это правда, что кружок снова закрывают? — Да, — коротко ответила Татьяна. Аня обернулась на них с удивлением. — Да, короче, — добавила она чуть позже, после паузы. — Школа жалуется, что мы остаёмся слишком поздно. Родители нервничают. Всё, как всегда. Варя не ответила. Молча села на край бордюра, кутаясь глубже в капюшон. Она сжала кулаки, будто сдерживая что-то, потом вдруг резко бросила: — Меня всё заебало, — тихо, но с такой яростью, будто в ней копилось это не один день. Таня чуть приподняла бровь. Не ожидала от нее. — Согласна, — отозвалась Аня. — Мать достала. Всё проверяет. Постоянно пишет, звонит, устраивает сцены. Даже здесь нашла. Как будто я в розыске. Не ребёнок уже! Она говорила быстро, сбивчиво, срываясь. Слёзы подступали, но она отчаянно не хотела их показывать. — Всё время суёт свой нос. Всё решает за меня. Это не жизнь, это… цирк какой-то. Татьяна села рядом на корточки, стараясь поймать её взгляд. — Варя… — Извините, если это опять из-за меня. — Голос дрогнул. — Хотя… знаете что? Не извиняюсь. Я больше не хочу чувствовать себя виноватой за то, что просто существую. Слёзы всё же скатились по щеке. Но она вытерла их с досадой. Быстро. Почти зло. — Первый раз был не из-за тебя, — тихо сказала Татьяна. Варя хмыкнула. — Ага. И этот тоже? Таня запнулась. Потом всё же сказала: — Этот… тоже не из-за тебя. Аня молча подошла, достала из кармана сигарету и протянула Варе. Варя взглянула на неё благодарно, потянулась, но не успела — Татьяна выхватила её быстрее. — Нет, — сказала она строго. — Иди к ребятам. Аня закатила глаза, но послушно ушла. Татьяна посмотрела на Варю, чуть склонив голову: — Я помню, как это — когда хочется разбить всё вокруг. Это не слабость. Это возраст. Это жизнь. Варя отвела взгляд, уткнулась в рукав. — У тебя есть сцена. Там можно всё: кричать, злиться, плакать. Никто не осудит. Пусть, кружок закрыли, но, если ты захочешь, эту возможность у тебя никто не отнимет. Татьяна мягко коснулась её плеча. Она чуть улыбнулась. — Если будет совсем хреново — приходи. Хоть в любое время. Я, может, и не решу ничего… но выслушаю. Честно. Варя медленно кивнула. Лицо всё ещё было напряженным, но глаза — чуть мягче. — У меня тоже когда-то были синие волосы, — вдруг сказала Татьяна. Варя удивлённо посмотрела на неё: — Серьёзно? — Реально. Не веришь? Они обе усмехнулись. Татьяна встала, протянула ей руку. — Пошли обратно? Варя встала без слов. — И про сигареты забудь, — добавила Татьяна. — Оно тебе не надо. Ты сильнее. — Чем вы? — с хитринкой спросила Варя. — Видимо, да, — усмехнулась. — Но, если что, мы можем соревноваться. Только не в саморазрушении.

***

Таня сидела в углу полутемного зала, в тех самых креслах, что служили зрителям на детских утренниках. Рядом на коленях лежал блокнот, исписанный синим — строчки с планами репетиций, фразы детей, заметки по костюмам. Она медленно перелистывала страницы, будто надеялась, что между строк спрятан хоть какой-то выход из тупика. Пахло пылью, фанерой и чем-то сладковатым, как будто из закулисья ещё не выветрился запах кукольных костюмов. Дверь в зал скрипнула, и Таня подняла глаза. В проходе между рядами появилась Вика — в своём неизменном свитшоте с пятнами краски. Казалось, что за время, пока они не виделись пятен стало даже больше. — Привет, — сказала она, с лёгкой улыбкой. — Я как раз мимо шла. Смотрю — свет горит, думаю, зайду. Прячешься? — Типа того, — ответила она. Голос был уставшим, как будто она здесь не сидела, а выживала. — Пойдём покурим? Пока никого нет. Таня быстро закрыла блокнот, запихнула его в сумку и пошла за девушкой, не задавая лишних вопросов. Они вышли через служебный вход — в узкий, затхлый закуток у задней стены театра. Здесь курили все: актеры, рабочие. Было удобство в виде консервной банки с окурками, над ней обрывок таблички «НЕ МУСОРИТЬ!». — Не знала, что у нас есть ещё одна курилка, — заметила Таня, осматриваясь. Вика пожала плечами и протянула ей сигарету. — Обычно прячемся тут. А иногда возле костюмерной, под деревом. Там уютнее, но тут — тише. Они закурили. Таня вдохнула глубоко, как будто впервые за день. — Слушай. Я знаю, у тебя театральный кружок был. Или есть ещё? В общем, моей подруге в театре массовка сейчас нужна. Просто стоять, слушать команды, без текста почти. Думаю, твоим ребятам подойдёт. Там всё просто, вникать не надо. — Вообще нас вчера снова закрыли, — затянулась. — Что за театр, хоть? — спросила она спустя паузу. — Областной, — ответила девушка. — Сцена норм, условия тоже. И если получится — может, кого-то и зацепит. А ты тоже могла бы поучаствовать. Татьяна слабо улыбнулась, потерла пальцами висок. — Если бы я сейчас играла, я бы только молчала и страдала. — Ну, страдать у нас тоже можно. Даже платят за это, — усмехнулась девушка. Они замолчали. Вика докурила, сбросила пепел и вдруг заговорила тише: — Поехали в школу? Вместе. Я поговорю с директором. Если надо — с завучем. Может, от меня меньше давления будет. Просто… не хочется, чтобы это всё умерло. Там же дети, у них глаза горят. — От тебя меньше давления? Ну не знаю. Но попробовать стоит. Она помедлила, потом, как бы нехотя, добавила: — Только с завучем будет сложнее. У нас с ней натянутые отношения. Не только по работе. Вика подняла брови: — То есть? Таня задумалась. Порывалась отмахнуться, но вдруг — сама не поняла зачем — полезла в телефон. Пролистала переписку, нашла то самое сообщение — холодное, отстраненное, будто написанное чужим человеком. Протянула Вике. — М-да… Ледяная леди. Ты ей что, кофе не принесла? Таня усмехнулась. И вдруг проговорила: — Там всё сложно. Личное. Всё перемешано. — Что-то не поделили? Татьяна опустила глаза, будто собиралась сказать «не твоё дело». Но потом качнула головой: — Ага. Я с её мужем. Только не что-то, а кого-то. — Подожди… — Вика нахмурилась. — Ты имеешь в виду… у вас что-то было? Таня смотрела в сторону, голос стал ниже: — Забей. Давно было, — быстро сказала она, будто пожалела. Подошла к банке, бросила сигарету, сжала губы. — Поехали, и всё. Обед — самое удобное время. Она уже наклонялась, чтобы поднять сумку, когда за спиной услышала: — Если бы давно, не было бы таких проблем. Знаешь? Таня выдохнула. Коротко. — Давай не будем, ладно? — Окей, — отступила Вика. — Не будем. Таня кивнула. — В обед — едем. Поговорим. Если прокатит — может, дети и правда ещё что-то сыграют. Хоть на настоящей сцене. Они молча стояли ещё пару секунд. Потом, словно по сигналу, обе двинулись к двери. — Ты вообще как? — вдруг спросила Вика. — Нормально, — ответила Таня. — Просто немного устала быть взрослой. — Привыкай. Это теперь навсегда, — усмехнулась Вика. — Да уж, — пробормотала Таня, — как будто есть выбор.

***

Школьная столовая была почти пуста — время шло к концу большой перемены. Несколько старшеклассников жевали пирожки у окна, переговаривались громко, не стесняясь. Возле раздачи работницы медленно убирали пустые подносы, и в воздухе всё ещё висел тяжелый запах вареной капусты, горячего хлеба и черного чая. Вика сидела, уставившись в мутное стекло. Она недовольно поморщилась. — Тут всё выглядит как в моём детстве, — пробормотала она, оглядывая облупленные стены, замызганный линолеум с выцветшими квадратами и урну у двери, полную салфеток. Таня сидела напротив — спина выпрямлена, руки сцеплены в замок на коленях. Глаза бегали по помещению, но взгляд не задерживался ни на чём. — Только ощущается по-другому, — тихо отозвалась она, почти не шевеля губами. В этот момент дверь на другом конце столовой скрипнула, и обе почти одновременно повернулись. На фоне длинной стены появилась Мария Генриховна — высокая, аккуратная, будто вырезанная из другой эпохи. На ней была черная юбка по щиколотку и светлая блузка. Она шла, не оборачиваясь и не замедляя шаг, словно пространство само уступало ей дорогу. Таня резко поднялась. — Секунду, — бросила Вике и быстро пошла следом. Та только кивнула, не задавая вопросов. — Мария Генриховна! — Таня приблизилась на шаг, но не осмелилась дотронуться. — Мы с Ви… с коллегой хотели бы обсудить театральный кружок. Есть шанс вывести детей на реальную сцену. Областной театр, постановка. Массовка, но с живым участием. Это правда важно. Она медленно обернулась. Несколько секунд всматривалась в Татьяну — слишком внимательно. А потом заговорила: — Татьяна Викторовна, после того, что произошло… Вы правда думаете, что кто-то позволит вам снова работать с детьми? Вы в своём уме? Чувствовала, что не должна так говорить. Хотелось забрать свои слова назад, извиниться за то сообщение, предложить помощь, поддержать. Но не отступила. Таня едва заметно сжала кулаки. — Мы именно за этим и пришли. Чтобы обсудить. Без самодеятельности. С вами и директором. — Сейчас не лучший момент, — сказала она, и голос ее стал чуть мягче. — Но… возьмите ключ. Подождите в кабинете. Она достала из кармана связку, отцепила нужный ключ. Передала. — Коллега пусть пока останется здесь. Вика в этот момент уже активно разглядывала завуча с явным любопытством. Та бросила на нее короткий, выразительный взгляд. — Как скажете, Мария Генриховна, — спокойно ответила Таня, и пошла обратно. — Сиди тут. Я быстро, — шепнула она Вике, склоняясь чуть ближе. — Только не уходи. Кабинет был пуст. Внутри — книги, папки, календарь с цветами. Вошла, прикрыла за собой дверь, встала у окна. Было волнительно. Хотелось закурить. Интересно, что бы ей сделали, если бы поймали ее тут, курящую в форточку? Прошлась по классу, полистала учебники, посидела за разными партами, даже успела нарисовать на доске. Потом разместилась за учительским столом и, не зная, что делать с руками, начала листать классный журнал. Когда дверь открылась она вздрогнула. Мария Генриховна вошла, подошла неспешно, и молча поставила перед ней кружку с кофе. В другой руке — своя. Они встретились взглядами. Это были ее извинения. — Ммм… родной запах 3в1. Он вообще когда-нибудь был тут вкусным? — Таня подняла брови. — Сомневаюсь, — отозвалась Мария, отпивая. Таня тоже попробовала. Сделала глоток, зажмурилась. — Не был. Некоторое время они сидели в тишине, будто забыли зачем встретились. Затем Мария слегка облокотилась на край стола, посмотрела в сторону доски. — Это правда хороший шанс для детей. Но… боюсь, директор не согласится, если узнает, что вы замешаны. — Знаю, — кивнула Таня. — Потому и планировала, чтобы Вика вела. Официально. А я просто помогала. — Он уже устал от вашего имени. Оно звучит отовсюду. Даже учителя обсуждают. — Это можно считать за комплимент? — усмехнулась Таня. — Не в хорошем смысле. — Ну, что поделать. Мы можем поговорить с ним. Точнее, Вика будет говорить с ним. Без моего имени. Мария Генриховна выдержала паузу. — Я подготовлю его, возможно, удастся добиться согласия. — Со спонсорством вашего мужа? — Без. — Обещаете? — Обещаю. — Поклянитесь. Мария замерла, уставившись на чашку в ее руках. Снова она тут, перед ней, со своими клятвами. Со своими птицами на веточках. Обернулась на нее. — Подождите здесь, — тихо сказала, поставила на край стола кофе и вышла, оставив за собой легкий шлейф парфюма. Минут двадцать Таня просто сидела. Допила кофе, подержала чашку в ладонях. Рассматривала царапины на мебели, потом снова прошлась по кабинету, посмотрела в окно. Послушала, как кто-то смеётся в коридоре. Вернулась на место. Когда Мария вошла, она даже не сразу заметила. Та облокотилась на стол так же, как и раньше. — Ну? — сказала Таня, поднимая на нее взгляд. — Ни в какую. Подскочила. — Вообще никак? Что вы сказали? Может надо было как-то по-другому? Подождите… Может, если мы… а давайте Вика сходит? Если… — Тань. — Маша положила руку ей на плечо. — Я попробую еще раз. Думаю, он почти согласился. Просто… нужно время. Пусть всё немного поутихнет. Сегодня ещё родительские собрания — не лучший день для инициатив. Она только кивнула, не отводя взгляда. Через секунд двадцать пришла в себя. — Руку то уберете, Мария Генриховна? Мария слегка смутилась, отдернула руку — не резко, но быстро. И вдруг, почти невидимо, в уголках её губ появилась улыбка. — Ну, пока, — сказала Татьяна. — Меня ждут, — указала на дверь. — Да-да, конечно, — растерянно закивала Мария. — Спасибо, — указала на пустую кружку на столе. — За… кофе, — не хотелось назвать этот напиток таким громким именем. Но, по-другому, его не описать. Повернулась к выходу, но в спину прилетело: — Татьяна Викторовна. Обернулась. — Сотрите с доски, пожалуйста. Это… не то, чем хочется украшать кабинет. Таня усмехнулась. — Ну лааадно, — протянула, и направилась обратно.

***

Никто не ожидал, что это начнётся с седьмого «Б». Да мало кто вообще ожидал, что такое может произойти. В школе, где всё обычно проходило тихо, буднично, вдруг что-то сдвинулось. Что-то сломалось. Несколько учеников сначала просто подошли к классной — спросили, будет ли еще театральный кружок. Словно не знали ответа. Хотя знали. Ответ был скучным, сухим: — Это решение администрации. Возможно, временно. Не знаю. Но что-то в их глазах щелкнуло — как будто отложилось. Не так должно быть. Неправильно. Через два дня на школьном стенде, между афишей субботника и планом эвакуации, появилась первая листовка. «Просим пересмотреть решение об отмене театрального кружка». Без имён, без подписи. Просто голос. Тихий, но ясный. А потом началось. На третий день листовки были уже по всей школе — у входа, в туалетах, на лестничных пролетах, в раздевалках. Кто-то печатал их в библиотеке, крался туда после уроков, просил «одну страничку распечатать». Кто-то писал от руки, неровными буквами, с ошибками и зачеркиваниями. Клеили на скотч, на жвачку, на кнопки. Подкладывали в дневники, между страницами литературы, закладывали в учебники младших классов, прятали в пачках контрольных работ. В учительской одна из них выпала прямо из бумаг, когда их брала завуч. Дети стали говорить. Тихо, исподтишка, почти шепотом — но говорили. Они останавливали учителей в коридорах, будто случайно, влезали в разговоры взрослых, ждали, пока никого нет рядом, и задавали прямые вопросы: — А вы знали, что кружок закрыли? — А почему? — Разве это справедливо? Мария Генриховна слушала. Сначала — с недоумением. Потом — с тревогой. Потом — с усталостью. Но остановить было уже невозможно. Через несколько дней директор сдался. Или просто понял, что дальше тянуть нельзя. Он вызвал обеих в кабинет. Когда Мария Генриховна вошла, там уже сидела Татьяна. Спокойно, как будто это просто ещё один день, еще одно собрание. У ног — её рюкзак, тот самый выцветший, с заевшей молнией. На столе перед ней — чашка с карамельками, теми, что стояли тут, кажется, со времен окончания школы самой Марии. Татьяна перебирала их пальцами, не глядя на входящих. Будто не услышала. Или сделала вид. Директор встал из-за стола, провёл рукой по лбу и снова сел. Сел тяжело. — Это уже выходит за рамки, — начал он. Пауза. — Дети пропадают с уроков. Родители не понимают, где их дети, звонят в панике. Учителя жалуются. Это не инициатива. Это — саботаж. Он посмотрел сначала на Марию, потом на Татьяну. — И вся эта идея с театром… С чего вы взяли, что она вообще пойдет на пользу школе? Кто будет за это отвечать? Вы? Говорил он ровно, без повышенного тона, но в каждом слове чувствовалась злость. Сдержанная, как у человека, которого довели не криком, а молчанием. У него дёргалась жилка на виске. Татьяна не ответила. Она развернула конфету, засунула в рот, фантик зажала между пальцами. Немного наклонилась вперёд, как будто её всё это даже развлекало. Мария сидела прямо, с идеальной осанкой. Но в один момент уголок её губ дрогнул. Почти незаметно. Легкая, мимолетная усмешка. Директор не заметил. Татьяна — заметила. А потом её взгляд изменился. Он стал тем самым — холодным, прямым, оценивающим. Как тогда, на фестивале. — Я не собиралась возвращаться, — произнесла Таня спокойно. — По личным причинам. Директор замолчал. Потом тихо: — Вы уверены, что это разумно? — Уверена, — отозвалась Мария, и впервые за всё время их взгляды с Татьяной пересеклись. Обе молчали. Татьяна поднялась. — Спасибо за приглашение. Но мне пора. И ушла. Не глядя. Не бросив ни одного взгляда назад. Она бы осталась, если бы в конце он сказал про театр. Если бы согласился хотя бы на Вику. Показал бы, что ему не всё равно. Тогда — пусть бы отчитывал. Пусть бы кричал. Она бы терпела. Ради детей. Но он не сказал. И смысла больше не было. В тот же день в чате кружка начали появляться странные сообщения. «Кто знает, она вообще вернётся?» «Зачем мы всё это затевали, если ей всё равно?» Кто-то вышел молча. Кто-то, наоборот, написал огромный пост — с болью, с обвинениями, с упреками. «Вы говорили, что мы не просто дети. Что мы можем. Что у нас есть голос. А теперь вы ушли. Предали». Татьяна прочитала. Один раз. Потом выключила звук. Потом — телефон. Хватит. Утром она собрала рюкзак, поела что-то наспех, вызвала такси до вокзала. Села в электричку. Дальше — в поезд. Маршрут был старый, знакомый, выученный наизусть. К родителям. В другой город. На день, на два, на сколько получится. Просто отдохнуть. Просто спрятаться. Просто прийти в себя.